Жажда встречи

Успокоиться не выходит еще долгое время. Дазай нервничает — собственное беспокойство бьет по сдержанности, заставляет злиться на себя самого, на слабость, что не вышло изживить из сердца, оставшегося, даже после Ада Портовой мафии, как никогда человечным. И на воспоминания, предаться которым он был готов бесчисленное количество раз. После встречи с Чуей — они сделались только ярче. После встречи с Чуей, тем, кого Дазай так старательно избегал все эти годы — подумать только, уже годы, как быстро пролетели дни целыми неделями, а за ними и месяцы! — все опять встало с ног на голову. А Дазай, с хладнокровной расчетливостью собирающийся освободиться из оков Акутагавы и последовать дальше, за необходимой информацией, в единый миг ощутил себя прежним, совсем еще зеленым мальчишкой, способным выпасть из колеи от одного лишь только незначительного движения или взгляда. В случае с Чуей это было проще простого. Принадлежать ему было все также сладко, как и понимать то, что и сам Чуя до сих пор хочет того же в отношении себя. А иначе — зачем бы он тогда пришел, пустился по следам, чтобы полюбоваться на дело рук Акутагавы, так торопливо, будто имя Дазая, чертова предателя, отвратительного напарника, что-то для него все еще да значило. Пожалуй, Дазай и в самом деле был бы не прочь залезть в чужую голову — конечно же, если был бы одарен подобной способностью. Или, что еще лучше, использовал бы ее на себе, использовал так, чтобы выбросить из головы всю дурь. Избавиться от морока, бросившего дрожь еще в далекой юности, зрелища, как Чуя, широко и довольно улыбаясь, перепачканный весь в крови, зубами стягивает с точеной руки перчатку, тонкую, черную, соскользнувшую с узкой ладони так легко, будто бы была для нее невероятно велика. Но кому, как не Дазаю, знать, что это было совсем не так. Он сам проверял это — сам, оттянув край, запускал длинные пальцы под согретую теплом Чуи кожу и млел от этого так, что начинала кружиться голова. Но, быть может, то было от удовольствия иного рода. От жарких поцелуев, таких, что после еще долго болели губы, распухшие, невероятно чувствительные к ласкам любого рода. От прикосновения затянутых в гладкое пальцев к ноющему члену, обхвативших и сильно, и крепко, но движущихся без излишней нежности, быстро и резко, так, как наверняка бы сам Чуя пытался спустить напряжение, как трогал бы себя, украдкой, поспешно — ведь разве были у них тогда возможности уделить себе любимым достаточно времени? Даже сейчас Дазай бы со смешком бросил — отнюдь. Но дать ответа на поставленный вопрос так и не сумел бы. Снимать с рук Чуи перчатки до сих пор казалось ему гораздо более горячим занятием, чем сам секс. Наверное, потому, что до Чуи Дазай совсем не был в нем заинтересован. И не вспомнил бы и теперь, полностью погрузившись в дела и заботы Детективного Агентства. Не вспомнил бы, не захотел вновь, как в те времена, припасть губами к пальцам Чуи, аккуратно прихватив зубами тонкую лайку у места, где должен располагаться самый кончик подровненного ногтя, и потянуть на себя, полностью высвобождая молочно-белую кожу, нежную-нежную, словно только что восстановившуюся после использования Порчи. Словно бы руки, облеченные в нее, словно во второй слой, были и не способны одним сжатием переломить Дазаю хребет, звонко хрустнув шейными позвонками. Но Чуя бы не отказал ему — это Дазай знает точно. Не отказал бы, потому что внутренне остался тем, прежним Чуей, таким горячим, таким искренним и в своей любви, и в своей ненависти, но при этом — готовым доверить Дазаю свою жизнь, свое тело, свое все. Потому что внутренне остался его Чуей ровно настолько, насколько сам Дазай остался его — изученный и испробованный, выпитый до последней капли похоти, как любимый, изысканный напиток, разлитый из высокого горла лишь для особого случая. Дазай вспоминает, как пахло винной горечью дыхание Чуи, прежде чем тот отстранился, разжимая пальцы, крепко, до боли стиснувшие густые пряди волос Дазая, и глухо стонет, бесстыдно и громко, но до того хорошо сейчас кончить от собственных рук — пусть даже неловких, не таких умелых, как руки Чуи, — что думать о приличиях не хочется совсем. И о том, что где-то там за тоненькой стенкой невероятно чутко спит Ацуши. А, может, даже и не спит. Дазай удивительно равнодушен к этому. Он быстро отирает влажные пальцы о самый край футона и только затем, быстро перекатившись на живот, тянется к мобильному, тускло мерцающему временным табло из-за высокой подушки. Дазаю как никогда — до боли, до черноты перед глазами — вновь хочется встречи. Но уже — не так и не там. Не в темноте подвала, не с неудобно скованными руками, без единой возможности коснуться. И, конечно же, не с постановкой, что оба они — противники, неподвижно замершие на разных сторонах и только и ожидающие приказа приступить к атаке. Дазай же знает, что это не так. И потому — сделает предсказание, самому себе, горячечное и глупое предсказание, которому впору быть бредом распаленного сознания, а не реалистичным будущим. Но ведь, рано или поздно, каждое предсказание Дазая воплощается в реальность, так было раньше и так будет впредь. А это значит, что уже совсем скоро они с Чуей свидятся вновь.