Ты забыл меня

Неа разбивает руки в кровь и режет пальцы острыми сколами зеркал до ало-розовых волокон мяса в попытках докричаться до той стороны. В бессмысленных попытках докричаться до Аллена, вернее. Аллен не слышит. Аллен занят долгами Кросса, проблемой еды и жилья, бегает от акум. Неа хочется заорать: — Да очнись же, идиот, эти твари не тронут тебя! Неа связки сажает до хрипа. Его не слышат. Неа смотрит на свой знак родственной души на левой руке и почти хочет удавиться. Черный крест, подобный стигматам, пересекает запястье от начала и до иссиня-фиолетовой вены посередине. Раны зудят, ноют. Одни покрываются коркой, все равно сдираемой через некоторое время, другие — тонкие и глубокие — кровоточат от неловких движений, третьи, рваные, сеткой недосодранной полностью кожи обвиваются у костяшек на внешней стороне ладоней. Он думает, что раны эти — последствие его не-предательства и любви к Мане. У Неа все руки в шрамах. Они уже еле регенерируют, неделями раздражая полугнилой плотью взор; скоро перестанут заживать порезы, после откажется сворачиваться кровь. Неа плюет на это. Небольшая плата за возможность… Просто возможность. У Неа сквозь шрамы на левой руке отчетливо проступает отвратительный черный крест. У Аллена левая рука — Чистая Сила. Крест впаян в нее с тыльной стороны ладони, и Неа не знает, к чему судьбе эта насмешка над ними. У Аллена нет никаких рисунков на запястье, лишь буро-красная масса ожогов. И мальчишке все равно. Мальчишка с седыми волосами мечется в круговерти безденежья, пытаясь вылезти из неё — ему не до любовных терзаний, не до сюсюканий со второй половиной себя, которую в этом большом мире еще пойди найди и признай. Ною внутри остается только наблюдать за мальчишкой. Ною внутри остается вспоминать Аллена того и сравнивать с этим, губы поджимать от таких детских мыслей этого Уолкера, ударяющих по нервам своим идеализмом не хуже вечно раздраженной кожи рук. У Неа дыхание перехватывает, когда парень говорит о людях, об их спасении — словно металл раскаленный в легких, и нет более ясной реакции на это, ничего нет: Аллен серьезен, как бывают серьезны и уверенны подростки в своих выводах. У Неа воздуха не хватает сказать ему: — Опомнись, Аллен. В какое дерьмище ты себя загоняешь ныне, зачем? Разве такой участи ты желаешь всем сердцем?! У Неа в легкие залита лава. Он хватает ртом воздух как может — если бы мог, да огнем опалена гортань — и разбивает в который раз костяшки об отражения, смахивает мелкие осколки со щек и лба, вытирает лицо от кровоподтеков. Аллен не слышит, выполняет задания идиота-Кросса, нашедшего себе отдушину спустя столько лет и повод, чтобы отыграться за срезанный Алленом начисто кусок кожи с образом умершей задолго до его жизни пассии; на спор и пьяными они то творили, в общем, но если бы это Кросса волновало. Неа думает, что Мариан винит в своем невезении со второй частью души именно Аллена и вряд ли помнит рисунок, содранный на живую сорок лет назад, оттого бесится. От Марии же безыскусная роза отпала вместе с прогнившей частью плеча (как Магдалина увидела Кросса в далеком будущем — вероятно, иной вопрос). Оттого Мариан ухмыляется и посылает экзорциста-Аллена в Черный Орден, не объясняя хитросплетений иерархии, даже о Чистой Силе рассказывая урывками и в особо хорошем настроении. Неа с удовольствием бы вышиб из Мариана дух, парой раз засвидетельствовав свое почтение кулаком тому в морду. Мариан, кажется, знает, что в ближайшее время Четырнадцатый не проснется и делает, что захочет. Аллен не понимает ничего. Он способен только орать вслед Учителю и покрывать его чуть ли не матом. Так или иначе, приказ Генерала есть приказ. Как бы мальчишка не оттягивал — как бы Неа не хотел прекратить этот фарс, да что стоило Кроссу укрыть его где-нибудь подальше от экзорцистов и чертовых фанатиков церкви, гребаный мудак?! — они заявляют о себе. Мальчишка-экзорцист заявляет о себе, Неа же тихо бесится за невозможностью изменить ситуацию. Идиот-Кросс. Просчитавшийся Кросс. Неа проснулся, да только раньше положенного и с минимумом сил; в чем-то Мариан прав — использовать тело Аллена сейчас не выйдет, но это не значит, что он не будет помнить всего происходящего. Орден похож на дурдом в Семье под руководством Графа, только не такой упорядоченный и больше раз… во много, наверное. Неа подозрительно следит за клоуном-Комуи, который даже внешним видом напоминает ему Алчность, не то что повадками, в то время как Аллен лишь смеется над его выкрутасами. Аллен полон иллюзий и бьется за Орден. Аллен переговаривается иногда с Линали, на видимой части тела которой нет ни одной отметки, бегает от её братца, плюется на Канду и часто просиживает свободное время в Научном Отделе. Вероятно, почуял что-то свое, хотя в нынешней ипостаси мозгами не блещет, только смекалкой да житейской мудростью, позволяющей использовать навыки шулера подобно Богу и в нужный момент. Неа ныряет иногда в его сны — то кошмары, то беспросветную темень, — чтобы найти идиота и вывести из блужданий. Аллен часто пугается, оказываясь на границе их подсознаний. Аллен кажется плохо прорисованной куклой в этом мире, и Неа, наверное, тоже, но о себе он предпочитает не задумываться. Если честно, это единственное его развлечение за прошедшие пару месяцев. Зато у Уолкера что ни день, то новая проблема. Один из шахтеров в поезде слегка странный. Это не выражается в каких-то действиях, но чувствуется. Аллен подозрительно наблюдает за ним — и Неа всем сердцем надеется, что вспоминает совсем другого человека. Его. Вряд ли, конечно, но почему бы не потешить свое самолюбие, ведь в их Семье все на друг-друга похожи. В любом случае, настороженность Аллена еще должна сыграть им на руку. Потому что этот вот чудик не может быть не из Семьи, и, зная привычки родственников, то либо Третий, либо Пятый в своем воплощении. Неа ошибается в одном: Аллен решает не брать в расчет предчувствия. Неа цыкает раздраженно, смотря на Третьего — да, все же Третьего, у Мудрости бы проявилось Око, да и не послали бы его убивать экзорцистов, специализация не та — и отслеживая только что вылупившихся тизов. Если бы только он мог помочь. Если бы только хоть на пару минут мог использовать те жалкие крохи Темной Материи, оставшиеся с ним. Неа ненавидит Ноя «Удовольствие» с каждой секундой все больше. Неа прокручивает в памяти момент, как всадил в него меч и крики данного представителя грязи под ногами. Помогает не слишком. Аллену больно. Боль разрывает плечо и импульсами бьет по нервам, бежит от одного к другом и к срывающемуся к световой скорости сердцу, что держит в своих руках Тики Микк. Неа обещает себе прикончить его. Тики Микк только разводит руками с улыбкой, следуя принципу «Врагов нужно убивать» и не особо задумываясь над моральной стороной вопроса. У Аллена проткнуто сердце, вырвана Чистая Сила. Неа в который раз с бешенством разбивает руки о стекла, что толще и крепче каменных стен. Кто его знает, как так случается, но им обоим везет. Когда Неа почти сходит с ума — повторно — тело Уолкера находит девчонка из Азиатского подразделения. «Хоть где-то от Ордена есть польза», — Неа выел себе мозг и смеется теперь облегченно. Это было близко. Вторая их смерть — теперь общая — прошла рядом. Аллен восстанавливает Чистую Силу с неистребимым упорством. Пожалуй, теперь Неа даже проникается уважением к этому знакомо-незнакомому человеку. В конце концов, до этого момента он его всего лишь любил, потому как не мог иначе, и за личность не особо воспринимал. Личностью был тот рыжий хитрец и проныра с наивной мордашкой. Этот слишком прямолинеен. И, тем не менее, только сейчас можно было заметить их чрезмерную схожесть. Неа потешается над своей слепотой и вывертами собственной психики. Аллен побеждает акуму Третьего уровня, а после все мешается в дикой пляске, свалке экзорцистов и Ноев. Неа мрачно наблюдает за Семьей. Сестренке Роад он еще должен вырванный глаз Аллена. У неё со временем восстановится, а он сгладит обиду. Как Роад могла сразу не узнать Аллена, впрочем, понятно — спасибо и на том, что узнала его вообще. Лулу практически не изменилась за прошедшее время. Может быть, тело слегка отличается, но повадки все те же. И ужасный характер никуда не делся, судя по всему. Близнецы-Узы одурели еще больше. Или, что тоже возможно, просто не доросли до нужного уровня сосредоточения. Слишком игриво выглядит их бой на фоне тех мясорубок, что помнит Неа. Тики он задолжал смерть. Что касается Маны — тот постарел. Неа всматривается в брата, но, если честно, не видит его. Неа просматривает память Аллена и путается в происходящем. Вероятно, что-то произошло после его смерти. Вероятно, ему некому об этом рассказать. Впрочем — Неа смотрит глазами Аллена на свой Ковчег и он до безумия счастлив. Неа почти готов простить Мариана, сталкивающего Аллена в комнату управления, но лишь почти. В ухо там или куда-нибудь в челюсть он Кроссу вмажет. Неа проводит невесомо по черно-белым клавишам, не извлекая ни звука, и что-то внутри поет счастливо донельзя, как не было слишком давно. Это его Ковчег, его комната, его жизнь, его Аллен, который видит в отражении что-то странное. Аллен в ступоре, но это нормально. Ковчег рушится. Неа с раздражением отмечает, что надо бы восстановить контроль и возобновить действие старых протоколов, стертых Адамом не до конца — копия данных все еще здесь, к счастью. Неа старается привлечь внимание Аллена из зеркала — истончившегося в этом месте настолько, что, наверное, он смог бы его разбить, если бы не ситуация и надобность действовать быстро, показывает на пианино, тычет в Тимкампи. И Аллен его понимает. Да, кричит истерическое: — Это не твой голем! — и мотает головой так знакомо надув губы, — Это голем моего Учителя! Все, что отвечает Неа, это — — Читай нашу партитуру, дорогой. Играй. Ты ведь помнишь, как надо. Как я тебя учил. Неа кажется, что та сторона исказила смысл его слов, но какая разница, если Аллен хмурит брови — как и всегда, Боже — если Аллен несмело идет к пианино, и Тим — умничка Тим, молодчинка Тимкампи — открывает их партитуру. Какая разница, если испуганной птицей бьется сердце от осознания: его Аллен наконец играет, и звуки, сперва неловкие, выстраиваются в круговорот странных нот-закорючек на две линии и замкнутость с переменными между ними. Ля-соль-ля-ре — поет фортепиано под руками Аллена. Ля-соль-ми-до — поет Неа, дыша с замиранием. Он в отражении, он — ничто, нигде, но как же чертовски прекрасен сейчас этот полузнакомый Аллен, такой молодой и упертый, в отличие от прошлого. Неа вкладывает в игру со своей стороны зеркала необъятную гамму чувств и противоречий, и звонкую колыбельную из своих воспоминаний, и боль, и всю свою душу целиком. Неа хочется петь, да вот только тот, кому он поет, вряд ли услышит с той стороны то, что он хочет сказать. Неа почти срывается, почти шепчет свое привычное-игривое — Играй нежнее, Аллен, — но Аллену важно спасти тех лицемеров, которых он называет друзьями. Ему нет дел до состояния прекрасного инструмента, как было когда-то давно, когда Аллен осторожничал, потому что не любил злить Кемпбелла, когда тихими вечерами просил его сыграть что-нибудь и непременно сидел рядом, не пытаясь втиснуться в игру, но обнимая и отвлекая. Будто бы Неа был против. Будто бы Неа не хотел бы закрыть глаза и открыть их на середине польки или менуэта, сонаты, чтобы полусонный Аллен обвивал его тонкими руками, чтобы мурлыкал мелодию не в такт музыке, чтобы вместе с тем образом Аллена вернулся к нему покой и уют. Чтобы не разгрызал грудную клеть холод иррационального страха, не плелась по позвоночнику вниз дрожь от очевидного факта — Неа в дрянной реальности, в дрянном будущем на тридцать пять лет вперед, а Аллен перебирает пальцами клавиши, думая о чем-то дурацком, ненужном, чужом. Неа растирает запястья, ощущая на них незримые оковы; он тревожит незажившие раны и безучастно оглядывает пальцы. Оттенок их синий. Подушечки пальцев болят дико, смежные царапины и проткнутые до костей порезы кровоточат. Неа оглядывается на свое пианино и размазанную по нему ало-бурую кровь. Аллен вновь ничего не понимает, рыщет лживого ученика Книгочея с непутевым японцем, между которыми лотос на задней части шеи и одна комната на двоих; ищет нового экзорциста из свиты госпожи Аниты и бедную Линали, отдавшую свое сердце братцу Удовольствию. Неа качает головой, советует сквозь зубы: — Не спускай с нее глаз. Чистая Сила не лечит от страданий и безответных чувств, — но Аллен, конечно, его не слушает, как всегда, хотя слышать теперь должен. Кросс корчит из себя спасителя. Азиатское отделение и Главное Управление визжит от счастья. Аллен думает, что возвращается домой, и Неа выворачивает от этих безрассудных детских мыслей, но, похоже, он успел с этим смириться. Аллен дал разрешение на исследование Ковчега, и это выводит Неа из себя: — Чертов идиот, придурок, с чего бы?!.. Будто бы его слова — шорох ветра в реальности, громкий сквозняк, на самом деле — дошли бы до Аллена. Зато Аллен смотрит искоса на отражение. Шугается, правда, но смотрит. Неа не нравится этот взгляд. Еще больше ему не нравятся только панические мысли Аллена. Не о ситуации в целом — о нем. О Четырнадцатом. Когда Кросс подкидывает новых фактов из старого времени, заставляя сомневаться мальчишку во всем, Неа готов хоть сейчас убить его. Нарочно. Будто бы Мариан это нарочно делает, специально заставляет сомневаться, грызть себя, ненавидеть. Будто бы замыслил свою игру. Аллену кажется, что тень в зеркале чертовски страшная, подозрительная. Из-за этой тени Аллен знал, как играть и что делать, сколько модулей нужно передвинуть на ступень выше и до альфа еще на три влево, чтобы сохранить доступ, как синхронизировать свои волны и перенастроить левую цитадель, ведь общие своды схем, её образующих, перекрыл Майтра, как… Аллен приходит к выводу, что тень управляла им. Аллен ненавидит тень. Ненавидит Неа Уолкера, брата Маны, Четырнадцатого Ноя. И тогда что-то меняется. Незаметно. Плавно. Только взор серых глаз отражает ярость и злость. Тогда Неа лишь горько усмехается, не понимая, и трет стигматы на лбу. Они безмерно зудят. Матушка говорила, что это называется «отвержение». «Мой дорогой», — Неа пишет на запотевших стеклах. Он не знает, как выразить свои чувства и продолжить предложение. Ему кажется, что весь мир ужимается в два кратких слова — «мой дорогой». И Неа шепчет, шепчет их изо дня в день, и разбитыми стеклами выводит новые раны у себя на руках. «Мой дорогой». Раны не регенерируют, и гнилая буро-черная кровь сочится из них. Ему оглашен приговор. Отвержение значит конец. Пафосный слегка термин, но крайне простой для осознания. Неа правда понимает Аллена. Четырнадцатый псих, Четырнадцатый опасен, и легче перерезать себе глотку, чем поверить в его благие намерения. Неа не может понять только свою близкую, как оказалось, смерть. Аллен искренне желает ему сдохнуть. Иначе бы такого не случилось. Иначе бы не стерся узор с сетки шрамов, не пришла бы взамен легкая слабость — пока легкая, скоро придет давящая на мозг апатия, скоро в тумане окажется взгляд, скоро станет невозможным существование даже в призрачной форме. Неа знает очередность этапов, как знает и боится их любой из их мира, только думает, что отказ органов в данном случае не корректен: так-то он по-любому мертв. Ментально тело зашивало огрехи до некоторого времени, но и это уже давно прекратилось. Скоро его ждет растворение сущности, что гораздо страшнее и из-за чего Нои не выбирают вторых половин. Скоро он, как и желает драгоценный Аллен, сдохнет. Интересно, потянет ли он за собой Графа? Было бы неплохо: сущность Первого у них одна. Впрочем, тогда медленно не станет всей остальной Семьи, но это ненужные детали. — Ты забыл меня, Аллен, и смерть моя лишь искупление для твоей души? Неа выбрал Аллена когда-то давно, и тогда на руке Аллена выступил тот крест, и они стали одним. Это закон их мира, неизбежный и известный чуть ли не с младенчества. Если выбранный откажет выбиравшему, последний умрет. И сейчас Аллен искренне ненавидит его? Его робкий Аллен с лучшей на свете улыбкой? Его хитрый Аллен, знающий почти обо всем под небосводом этого мира? Его любимый Аллен, который, ради спасения бессмертной жизни — вот же чертов каламбур — пожертвовавший своим телом и почти четырьмя десятками лет?! Подросток с седыми волосами и колким взглядом грозовых туч враждебно вглядывается в отражение. Неа скалится-улыбается и выводит на зеркале: «Мой дорогой». Аллен не обращает на это внимания. Аллена не переубедить. Да и если начался процесс отвержения, это значит одно: приемлемых вероятностей для изменения ситуации не существует. Неа ощущает себя тупым идиотом. Неа проводит по длинным порезам на руках. Пальцы пачкаются в черно-бурой крови. Он хочет Аллена, а Аллен хочет его смерти. Хах, все просто. У Аллена множество нерешенных проблем, инспектор Говард-как-его-там за спиной, сумасшедший Граф у входа в Орден, желание защитить всех и вся, но вместо того, чтобы сосредоточиться на этом, Аллен предпочитает ненавидеть портящего ему жизнь одним своим существованием Четырнадцатого. Аллен скачет с миссии на миссию, подставляется под удары сам и пытается не подставить под них кого другого, он вымотан донельзя и разбит, так почему же? — Вот же дерьмо, — все, на что хватает слов. Аллен оборачивается и непонимающе смотрит в зеркало. Неа с усмешкой пожимает плечами. Что за тупость. Единственным, что услышал его драгоценный Аллен, было «Вот же дерьмо», и это заставляет Неа зайтись в истерическом смехе. Смех Аллен почему-то тоже слышит. Неа уже слегка все равно. Неа наблюдает за Алленом последние свои мгновения и плевать там ему, как и что о нем Уолкер теперь подумает. Неа наслаждается Алленом. Это, наверное, должно быть неплохой отмазкой, если кто спросил бы, но спрашивать некому. Мана мог бы. Но Маны здесь нет, пусть видится он иногда, пусть слышен еле различимый его голос. «Очнись, Неа, не все еще потеряно, с какого ты сидишь и пожираешь себя?! Все в порядке, братец, ты выкарабкаешься, ты сможешь — знаешь же это лучше меня!» Наверное, Неа просто хочется понимания и поддержки. Неа развлекается, пока возможности позволяют. Тело у Аллена… Тело Аллена знакомо ему вдоль и поперек, исключая шрам на лице. Неа подстраивается под неспешный шаг той самой сводящей с ума походкой Аллена и подмигивает выглянувшей из-за поворота Линали Ли, сразу же вгоняя девчонку в краску. Он вмешивается посередине боя, перехватывая меч поудобнее, и Чистая Сила не сторонится его. Чистая Сила чует умирающего, слушается нехотя, но меч не часть её, и Неа с упоением бросается на Тики Микка. Братец Удовольствие слишком зарвался. Похоже, забыл, как могут разрывать болью сознание шрамы. Неа не забывает об этом вот уже лет шесть или больше с момента, как он очнулся. Неа как будто кричит: — Смотри на меня, Аллен! — прекрасно зная, что иного Уолкеру не остается, и успевает вогнать меч в ряд стигмат на холеной голове Третьего, прежде чем они вываливаются в зал одного из отделений Ордена. Контроль вновь достается Аллену. Аллен, наверное, его ненавидит. Аллен вместе с сотней людей вслушивается в нечеловеческий вой и ощущает буйство Темной Материи. Мана напуган. Неа хочет верить в это, Неа следит за встревоженным Алчностью, переполошенной малышкой Роад, и ему смешно и легко, когда Удовольствие, приведенного в человеческую форму насильно, на плече Граф относит в Черный Ковчег. — Мы вернемся, брат. Пока же — развлекайся. Неа улыбается дерзко на пронзительный взгляд братца Мудрости, и тот отступает. Аллен клянет его на чем свет стоит. — Прости, Аллен, — и Аллен дергается от безысходности в голосе и ехидной насмешки непонятно над чем. И забывает. Пробужденный Алма Карма все еще является проблемой для Ордена. Пробужденный Алма Карма побежден Кандой Юу и Алленом Уолкером, которые, как всегда, переругались в процессе. Аллен Уолкер заключен в подземелье Ордена Малькольмом Рувилье по распоряжению Ватикана. Неа может только устало пожать плечами: — А чего ты хотел, если тебя назвали братом Нои? Аллен ненавидит его. Аллен почему-то больше рад мрачному Тики с короткими вновь волосами и жалящим ядом слов на устах, истеричной Роад, пытающейся удержать свой образ ребенка. Неа готов себе ребра проломить, лишь бы не чувствовать себя так омерзительно низко, всего лишь ревнуя этого идиота ко всему и ко всем. Неа можно. Неа отсчитывает оставшиеся ему мгновенья. Ля-соль-ля-ре, Неа. Спокойной ночи. Колыбельная, что ты создал, играет теперь не кому-нибудь, а тебе. Аллен испуган. Аллен бежит черт пойми куда от экзорцистов с Семьей и от себя заодно. Неа же просто — — Прощай, Аллен. Как же я люблю тебя, Аллен. Неа остается пара недель до полного исчезновения, когда Аллен позволяет себе заснуть. Он думает — навсегда. Неа знает: лишь на время. Аллен собственноручно играет ему их общую песню, напевая подслушанные у матушки слова. Зря Кемпбелл учил играть его на фортепиано. Неа проводит уродливой рукой по шраму, еле его касаясь. На лестнице стучат чьи-то шаги. У него в комнате валяется очкарик с почти скрученной башкой. Неа ни о чем не жалеет. Неа убьет Графа и перевернет мир вверх дном. И когда Аллен проснется, все изменится. Все будет если не хорошо, то не настолько по-идиотски точно.

***

— Если я умру, — Аллен хохочет, заваливаясь на скрипнувший зеленый диван неизвестно чьих времен. — Если мы умрем, — с улыбкой поправляет Аллена Неа и садится туда же, притягивая к себе Уолкера. Тот крутит головой, чуть не заезжая огненной гривой волос по лицу Кемпбеллу и поправляет почти упавшие очки: — Слишком много на себя берешь. Прости, конечно, но ты умереть не сможешь, — обстоятельно замечает он. — Так вот, если я умру… Неа кладет подбородок Аллену на плечо и со смешком замечает: — То умру и я, — и добавляет, пока Аллен не опомнился: — Если умрешь только ты, это будет глупо. — Если умру я, это будет обычным течением времени. — Это будет ножом в сердце, не меньше. Неа морщится от бликов на очках Аллена и нетерпеливо снимает их, откладывая на столик рядом с диваном. Аллен забавно щурится, трет кулаком глаза. Неа с нежной улыбкой наблюдает за рыжим. — А если мы умрем вместе, то мир перестанет существовать в одно время. Это не так печально, как все остальные варианты, ты так не считаешь? Аллен обреченно-насмешливо смотрит на него, прежде чем наигранно лениво обнять Неа за шею. Приблизиться настолько, что в груди отдает сбившийся с ритма стук его сердца. — В следующий раз за идиотские рассуждения я стребую с тебя сочинить сонату, посвященную мне и только мне. Неа со счастливой улыбкой шепчет ему в губы: — Лучше колыбельную, — прежде чем Аллен с жадностью затыкает его поцелуем.