Слабость

Кё вообще никогда не показывал собственной слабости. Никогда. Создавалось впечатление того, что он окружил себя мощным панцирем, через который не могли пробраться никакие страхи. Лишь впечатление. Уильям только устало вздыхал, и глаза его были такими же потемневшими, как «облака» за окном и нахмуренная погода: серые и почти чёрные тучи загромоздили всё небо; даже кусочка не было видно. Да и лило как из ведра – канадец пришёл в квартиру своего друга промокшим до нитки, - да и заглядывал, наверное, только лишь бы укрыться да переждать этот ужас. Он ведь уходил с курсов последним - Лонья поспешил на встречу с сестрой – и явно не ожидал таких ложных вестей от синоптиков; тучи набежали слишком быстро и с жадностью поглотили весь небосвод. — Кё. В пустой квартире хриплый голос отдавался эхом, имя отскакивало от стен, обклеенных странными обоями, терялось в кувшинах и вазах, застревало в дверных проёмах. И Кё действительно отзывается: поднимает голову с подушки, облизывает потрескавшиеся и кровоточащие губы. Глядит неотрывно. Непривычно тепло. До омерзения приятно. Карие глаза будто подернуты легкой пеленой, и разбитые костяшки пальцев непривычно сильно заныли, как и ноги: Кё привстает и садится, устремляя свой взгляд на лучшего друга. Любимого лучшего друга. Беспредельно дорогого и такого недостижимого для него. Он ведь знал. Знал, на что идёт, когда стал с любовью глядеть в глаза, темнее туч за окном, синее волнующегося моря и пленительнее всего, что он встречал в жизни; словно только один взгляд на него уже считался за грех, растекающийся по телу горьким удовольствием и капающий с губ, словно божественный нектар. — Ты тёплый. Это говорит Кё, подорвавшись с места да сжимая в трепетных объятиях Уильяма; тот только качает головой, положив ладонь на чужую макушку, второй проводя по лбу. Горячий. Пальцы дрожат: он сжимает свою главную слабость.