Тишина и тени

Звон целительной магии стих, но не исчез насовсем: теперь в ушах зазвенела тишина. Фрея так и не убрала руки: едва она перестала читать заклинание исцеления, как к ее ладоням, почти касающимся лопаток Мирака, хлынуло тепло. Ощущение было призрачным и едва ли реальным; ее пальцы дрожали от напряжения, когда она силилась удержать прежнее расстояние до его кожи – не более, чем четверть дюйма. Так медленное горение чужого тела ощущалось через воздух – тоже теплый, но застоявшийся в каменном мешке. В нем витал запах подземелья. Запястья ее давно затекли в неудобном, напряженном положении, но, едва дыша, Фрея по-прежнему смотрела и на его исчерченную шрамами широкую спину – и сквозь нее, едва ли продолжая находиться здесь. Чужое доверие... завораживало. В нем чувствовалась неведомая сила. Ее сила. – Что такое? – спросил Мирак. Он повел плечами, убедился, что боль оставила его окончательно, и оперся о кровать, намереваясь повернуться, но тут что-то коснулось его шеи – и он замер. Прислушался к себе. Любое движение позади, там, где невозможно было видеть глазами, воспринималось с напряжением, но не на этот раз. Осторожные касания странно расслабляли; Фрея, кажется, медленно вела пальцами по выпирающим позвонкам, начав с седьмого, не говоря при этом ни слова. Этому можно было сопротивляться, но совсем не хотелось. Мирак закрыл глаза и медленно выдохнул. Тишина звенела в воздухе невесомыми монетками призрачного монисто, звучала в ушах, застилая собою шелест дыханий и шепот горящих свеч. Прикосновения к коже сгущали полусонное марево в его голове. – Извини, – вдруг сказала Фрея, и Мирак понял, что в какой-то момент утратил счет времени: надо же, он ведь даже не понял, когда она отдернула руку. Никогда он еще не ощущал себя таким беззащитным. Никогда таким не был, сколько себя помнил. – За что? – спросил он, переводя дыхание. – Я не должна была... – не договорив, она замотала головой: он ощутил, как его кожи касается потревоженный воздух. Ее волосы слегка коснулись его плеч, и прохладный ветер следом еще раз обвел их контуры. На миг захотелось, чтобы это оказались ее ладони. Снова. – Все в порядке, и я тебе верю. Неужели этого недостаточно? – не додумав эту мысль, перебил ее Драконорожденный. Он сам пока не знал наверняка, чего собирается добиться, но был уверен в одном: совсем скоро что-то изменится. А интуиция никогда ему не лгала. – Веришь... – повторила Фрея. – Что ты имеешь в виду? В ответ он склонил голову, и волосы соскользнули с его шеи и обнажили светлую кожу. Мирак оперся руками о свои колени. Он закрыл глаза – конечно, Фрея не могла этого видеть. Отчего-то без зрительного контакта сейчас вышло тяжелее, чем когда-либо еще: – Ты можешь остаться, если хочешь. – Ничего не понимаю, – беспомощно возразила шаманка, не решаясь просто встать и уйти: на самом деле-то она хотела остаться. И слова ее были ложью: кое-что она понимала, но все подобные – непристойные, ненадлежащие – мысли ее пугали и оказывались мгновенно вытолкнуты за горизонт сознания. Сейчас она изо всех сил пыталась не смотреть на него, но не могла. Слишком тихо было вокруг, и тишина сковывала и призывала поддаться, стать ее частью и принять в себя покой. А что может показаться спокойнее полного голоса? Фрее, кажется, это было известно. Едва сдержав вздох, Мирак повернулся к ней. Выпрямившись и подавшись немного вперед, он почти коснулся носом ее лица. Фрея вздрогнула, сфокусировав взгляд, и он заметил, что ей стоило труда не отшатнуться. Но все же она сдержалась – и взглянула ему в глаза. Теперь они оба молчали. Что-то зачаровало их обоих, и Мирак сдался скорее, чем Фрея. Отчего так? Полумрак скрадывал не только дальние углы – но и звуки, и движения. В дрожащем, трепетном свете оранжевых огоньков все во Фрее, казалось, дрожало тоже, и всему в ней требовалась защита. Защищать кого-то было ему в новость – ведь не далее, чем сегодня, именно Фрея защитила его, без раздумий бросилась в реку и вытащила, спасла от очередной смерти. Осуждать себя за промахи Мирак не позволял никому – и то, что Фрея не делала этого, побуждало его относиться к ней по-особенному. Сегодня, здесь и сейчас, он понял это особенно четко, взглянул в ее лицо – и уже не смог удержаться. Она не шелохнулась – но тень ее дрогнула, когда другая подалась ей навстречу, еле всколыхнув огоньки ближайших свечей, и темно-серые силуэты встретились на стене. Ее поднятые ресницы дрожали – но она не моргала, пытаясь осознать поцелуй. К щекам ее прилил жар, воздуха сразу стало слишком мало; руки взметнулись, чтобы оттолкнуть или опереться, но шаманка отвела их назад и оперлась о собственные бедра. В глазах плыло – их стоило бы закрыть сразу, наверное? Мирак отпрянул, и Фрея глубоко, прерывисто вздохнула. Она покосилась на четкую тень на стене, на ровные, стройные язычки пламени свечей и попыталась сложить в своей голове хоть что-то связное. Не вышло. Собственное тело предало ее – или оказалось в сговоре с бессознательным. – Понимаешь. Только боишься, – услышала она его ответ. Голос хрипловатый, низкий... волнующий. – Чего же ты хочешь? – пытаясь отдышаться, спросила шаманка, глядя на него ошеломленными заблестевшими глазами. Сердце ее ускользнуло из груди куда-то вниз и давно трепетало где-то там, низко под ребрами, заставляя ее дрожать – но на этот раз по-настоящему. Тебя, подумал Мирак. – Того же, чего и ты. Ведь ты все еще здесь. Он снова поцеловал ее, и на этот раз Фрея ответила – как умела. Теперь все вокруг воспринималось отрывочно, смутно, короткими фрагментами; здравые мысли, порою пробивавшиеся сквозь туман желания в отяжелевшую голову, тут же забывались. Например, дверь не заперта, а ведь ходят же где-то по храму не только Клинки, но и Серана. О, Серана... Ощутимое прикосновение губ к шее, там, где слева бился пульс, прогнало и эту мысль, даже не позволив ее закончить. На миг вообразив, что это могла бы оказаться она, Серана, Фрея испугалась, вздрогнула скорее, чем успела подумать, и, опомнившись, опустила руки Мираку на плечи. Он оказался близок как никогда прежде. Возможно ли быть еще ближе? – Ничего... – выдохнула она, извиняясь. – Я не о том думаю. Просто... Фрея снова покосилась на тени на стене. Они служили ей грубоватым, нечетким зеркалом. Цельное серо-черное пятно посреди оранжево-серого камня стен на самом деле состояло из двух силуэтов, но невозможно было больше понять, где один переходит в другой, не разомкнув объятья. Что ж, тогда не в этот раз. Фрея отвернулась, желая, чтобы там, за границей зрения, осталось и все мирское. Когда-то Мирак казался ей эфемерным и почти не существующим, затем он ожил и коснулся земли, но... никогда еще ей не приходило в голову, что какие бы то ни было чувства – это земное. Никогда. И тем более не сейчас: ведь она больше не чувствовала тяжести собственного тела. – Не думай ни о чем, – выдохнул Мирак, вновь обжигая ее дыханием. Да, сейчас не думать было бы лучшим решением. Сожалеть – наверное – она будет потом. Сейчас же не до того. Сейчас неважно все, что творится за пределами этих стен, неважно, кто они, неважно даже то, сколько прошло времени. Наверное, уже ночь. Все должны уже спать... но теням все не спится: ведь они вспоминают все то, что было погребено в хаосе бессознательного с самой первой их встречи. Все то, что невозможно для мужчины и женщины, знакомых всего ничего, состоявших доселе в таких сложных отношениях. Но на какой-то час или немного больше все стало совсем просто... ...Наверное, останутся синяки – но кто бы мог подумать, что в руках Мирака столько силы? Впрочем, спрятать отметины на бедрах несложно. На плечах – тоже. А вот шарфа у нее нет, но есть кираса: меховой воротник плотный, даже твердый, и ни один ветер не раскроет ее тайны. Она не забудет об этом: здесь, в келье монастыря воинов, тоже много твердого. А еще Фрее осталось снять только амулет, но она оставила его сознательно – последним отчетливым усилием воли. Ей под силу разорвать шнурок одним рывком, но последняя искра сознания не дает ей этого сделать, так что шаманка стискивает внешнее кольцо в пальцах так, что ноют фаланговые суставы: металл врезается в кожу и, кажется, напряжение доходит даже до костей. Но иначе никак: иначе он будет скользить и биться. И голосов здесь больше нет – но звуков более чем достаточно, чтобы тишина стала наполненной. Шепот, вздохи, скрип и шелест, подавленные, чтобы не нарушать тишину, стоны; ей нужно не думать ни о чем лишнем, воспринимать лишь настоящее – и тогда все встает на свои места. И, наверное, никогда более Мирак не окажется к ней еще ближе, ведь она опомнится утром и забудет обо всем, что так ярко отпечатывает в восприятии прямо сейчас. Но порой, когда Фрея боится снова обжечься об огонь в его черных глазах, она снова косится на тени, совсем позабыв, что обещала себе больше туда не смотреть. И иначе не выходит: иначе Фрея чувствует, что почти готова сойти с ума. Слишком ярко здесь: это почти как солнце внутри, в груди, и в животе, и в кончиках пальцев – а там так темно. Тени неведомым способом дают ей сил не кричать. Однажды – совсем скоро – тех тревожных теней станет слишком мало для тишины. Но ни одно из солнц никогда не сможет полностью их растворить.