present

Привет, это я

Лидия стоит перед домом растеряно, переминается с ноги на ногу, качается на ветру подобно листам с ближайшей липы; в окнах горит яркий свет, который путается в зрачках, теряется в радужке, прячется в белках. Лидия выдыхает, будто снимает с плеч весь груз этого мира, и решительно стучит, пока не передумала, пока заново не сломалась — сил больше не соберет, обязательно соскочит в середине пути. Стайлз долго стоит возле двери, слушает чужое дыхание, разглядывает почти-уже-незнакомку в зелёном пальто, с ярко-рыжими, такими ненатуральными, волосами, и видом расстроенным настолько, что аж кости хрустят; Стайлз смотрит в любимое прежде лицо, от которого сердце погибало мгновенно, кровь вскипала, пробуждался инстинкт супергероя, и понимает, что сейчас абсолютно не ёкает, равнодушие по венам разливается, бьет набатом чувство ни-че-го.

Говорят, что время лечит, Но мне всё не становится легче

Прошло пять? шесть? семь? лет после того, как Стайлз вернулся из стертого мира, вернулся бракованный, истерзанный, сломленный — память присутствует как базис, элементарные навыки сохранены, индивидуальные — стерты под самый корень; Лидия и Скотт с ног сбились, решая новую головоломку, но тщетно: Стайлз помнит про них в своей жизни, но себя в них — отнюдь.

Привет, ты слышишь меня? … Я уже и забыла, каково это, когда мир не у твоих ног

Лидия смотрит в медовые глаза и чувствует что угодно, кроме бабочек в животе и тепла по всему телу, Стайлз худее обычного, более взъерошенный, хрупкий и, тем не менее, насколько сильный духовно, что едва не заслуживает причисления к Будде; Лидия суеверно отшатывается, религия — не ее конек, да и после БХ верить в одного определённого бога глупо чертовски, однако не может не отшатнуться, отступить, раствориться во тьме ночной. — Привет, ты вспомнил меня нас? Стайлз сглатывает так громко, что Рихтер как минимум магнитуду три присвоит; Стайлз отступает, впускает Лидию в дом и не отвечает, плечами выдавая больше дрожащего голоса. Лидия видит гору фотографий на стене, карандашные зарисовки и доску во всю стену с закорючками, красными нитями и дырками от ножей, на полу белые таблетки без упаковок, разорванные клочки и, что странно, но не удивительно, Малия. — Я его первая нашла, — почти что рычит, чуть ли не зубами в горло целится; Лидия смаргивает, паззлы никак в единое целое не соединяются. — Я помню тебя, Лидия, но не помню нас.

Привет из другой жизни. По крайней мере, я пыталась Извиниться за то, что разбила твое сердце, Но всё это уже не важно, ведь тебя это больше не терзает

Лидия пьёт гвоздичный чай, заедает клубничным печеньем, рассыпающимся на языке, и болтает ногой; на столе лежат три письма: выплаканные, вымученные, переписанные сотни раз, почти что крестражи, в каждом — чуть больше десятка слов, что режут без острия. Ноа, Скотт и Лидия. Лидия напоследок оборачивается, обнимает бегло, ураганом, шепчет в разгоряченную кожу, что готова ждать вечность, что способна принять и без памяти, что ее дом всегда открыт — Малия смотрит недоверчиво, с неодобрением, но не лезет, лишь жмется к двери, прекрасно понимая, что дело не в любви, но в доверии, надежде и вере; Стайлз захлопывает дверь и скатывается вниз, дробя дверь лопатками — Малия садится рядом, укладывает голову на плече, прижимается и делает то, что важнее всего — молчит.

(Это не секрет Наше время на исходе)

Лидия садится в машину и набирает Бикон Хиллс, царапает экран и сбивает лак, Скотт берет с первого дозвона. — Он не вспомнит, это конец, Скотт. — Возвращайся домой.