present

если наш роман

и г р а

мы проиграли

      … Лидия в дом врывается, на шею бросается и целует — до исступления, до звона зубами, до потери дыхания, будто себя в него вцеловать хочет, вшить, нитями золотыми насквозь, сердцем к сердцу, — Скотт на шаг отступает, за талию не подхватывая; в глазах ее, глубоких таких, он не тонет, он давно уже на дне илистом, и наверх, за глотком небрежным, не выплыть никогда, только тины в легкие набрать, только в водорослях блуждать; пальцы — тонкие, губы — пухлые, смотрит она зверьком испуганным, знает: нельзя; спорит с собой, кричит: можнонужнонеобходимо.       и не выпутаться им никогда;       и грех этот в гроб с ними ляжет.       звонит телефон, и Лидия вздрагивает: на другом конце Стайлз, посыпка для торта и несчастные коржи, которые не закончились, на чердак временно переехали; Лидия отвечает, и язык горчит, вязкость по коже, яд по бронхам, обещание приехать как можно скорее, беглые поцелуи куда-то под ключицу и такси, непозволительная скорость, отсутствие слез; Скотт отпустил не отпуская, вслед не смотря (он уходы ее чаще видит, чем в зеркале сам себя), стараясь не дышать, под одеяло как в детстве, с головой, в темноту спасительную, и не монстры в шкафу пугают, не дьявол очередной с того света выскочивший, а ты.       ты худшее;       ты — з л о.

а может всё это ошибка наш роман и эти песни про меня — не про меня?

      — нам нужно это заканчивать.       — разве есть что?       Лидия нервно дым выдыхает, глаза к небу вскидывая: Скотт смотрит на нее с прищуром, на губах полу-ухмылка, полу-улыбка, а пальцы, что сигарету едва не ломают, лишь кажутся трясущимися, хороший мальчик по фамилии МакКолл пропал еще в том тысячелетии, погребен под толщей не успевших сойти снегов; Лидия бы встряхнула его, в чувства бы привела, вот только они это уже проходили, путь этот изначально ведет в никуда, и выстрел в висок при трех в барабане из трех шансов уцелеть больше оставляет, чем их желание друг от друга подальше держаться; и знают, что они — брак, скол, ошибка, в коде сбой.       знают, но не сделают с этим ничего;       любовь не ошибается никогда.       Стайлз приезжает на Роско ближе к полуночи, едва не засыпает за рулем, на диване растягивается и под бок свой Лидию тянет, и она ныряет, носом в ямку яремную, запах родной столь, привычный и скучный, в легкие вдохом одним, волосы ерошит и улыбается мягко, про день историю свою ведет, и красочно все, иллюзорно и неправильно, но Стайлз не слушает почти, засыпает с ней на груди, и домом ее сквозь сон зовет, от себя отпускать не хочет, а Лидия режется, бьется и колется, она ядом себя ощущает, и ведь не в его венах покой ей искать, лишь себя разрушать, будущее перечеркивать; Лидия скулы поцелуями покрывает, ближе, ближе, ближеближеближе.       и любит она его: до дрожи, до боли, до нирваны;       вот только себя она не-на-ви-дит.

от одной мысли, что я не твоя меня кидает в сторону снова и снова

      когда все это началось вспомнить невозможно, да и конца не видно, он не запланирован, в судьбы их не вшит, за скобки вселенной вынесен; Лидия замки воздушные рисует, мечтает, что Стайлз скоро доучится, что они выбраться из городка этого смогут, что уедут туда, где ни лжи, ни выдумок, ничего такого, что заставляет ночами не спать, просыпаться наизнанку вывернутой, и рыдать по три часа, когда не видит никто; и точку поставить надо, и прочерком резким все завершить, вот только как бросить того, кто заново улыбаться научил? кто веру в себя подарил? кто рядом и днем, и ночью, и на подкорке, и святой Неметон, кто альфа твой?       Лидия в голос рычит;       связь лишь сильнее их вяжет.