Танго в шкафу

Слабость. Давно привык видеть их лица: бледные и равнодушные в свете настольных ламп. Руки с коротко остриженными ногтями, безучастный взгляд двух льдин на искрящейся равнине крайнего севера. Они, как белые ситцевые киты, тонущие в бумажных океанах. Стерильные, бездумные, бессердечные. Я почти смирился с мыслью, что одинок и идти мне некуда, кроме крошечной комнатушки, спрятанной в чреве одного из многоквартирных домов на западе Лондона. И это не плохо. Ведь каждый день, когда я трезв, могу видеть закаты. Разноцветное безумие в небе. Алые цветы. Вдыхать шлейф духов ветра, когда он врывается в комнату сквозь рассохшиеся рамы. Но я не смотрю. Ведь когда я трезв — это означает лишь одно: денег на наркоту не нашлось. И тогда вечер застаёт меня по пути к одной из маггловских клиник, где раз за разом я предъявляю поддельный документ, спасающий меня от страшных ломок — справку, которая даёт мне право на укол морфия. … Закончив заполнять карточку, тучная медсестра выплывает из-за стола и подходит ко мне, сидящему на кушетке. Любая из них, каждый раз разных, понимает — той болезни, что указана в карточке, не существует, и я… просто пришел за дозой. Молчу на немой вопрос, взглядом указывая на оголённое предплечье. Тень брезгливости торопится проскользнуть по лицу медсестры, но женщина всё же берет меня за руку. Серая змея медицинского жгута привычно сжимает сосуды, и я доволен. Всё это значит, что скоро станет легче, пересохнет бегущая по спине струйка пота, уймётся дрожь больше похожая на землетрясение. Прежде, чем сделать укол, медичка задерживает взгляд на моём лице и, стараясь придать голосу твёрдости, торопится предупредить: — Ты только здесь не отрубайся. Уходи потом поскорее. Я киваю, не в силах думать ни о чём, кроме шприца, наполненного прозрачной жидкостью, а она всё медлит и ведет по венам, чуть нажимая, разыскивает ту самую, верную. И это больно, я знаю, что… — Все выжег, ни одной не осталось, — озвучивает она за меня и, хмурясь, ослабляет шнур, — давай другую руку. И в каждом жесте, взгляде, слове её — брезгливость. Она бы сама сейчас вытерлась дезинфицирующим тампоном, она бы даже вымылась, прополоскалась изнутри, но не может вслух высказать своих мыслей. Под печатью на моей справке тонкая неровная подпись: профессор Блейз Забини. Большая шишка. Бывший школьный приятель — маговская шлюха, торгующая смертью и в мире волшебников, и среди простецов. И если среди чародеев подобное карается поцелуем дементора, то среди магглов спрятаться не в пример легче. Да и прибыльнее. Он не берет с меня денег то ли из жалости, то ли преследуя другие свои цели, а может быть понимает, что и взять с меня нечего, ведь имущество Малфоев конфисковали сразу после смерти матери и ареста отца, а я… так и остался на улице… Один. Сначала всё шло вроде бы неплохо. Помогали старые друзья, приятели, у которых можно было перекантоваться неделю-другую. Нотты, Креббы, Гойлы — все избежали правосудия, и они относились ко мне — сыну старых друзей, как к дорогому гостю и… через некоторое время намекали, что пора бы уже и честь знать. И я знал её до тех пор, пока не встретил в одном из баров школьного друга Блейза Забини. В отличие от меня, донашивающего старые мантии и костюмы, приятель выглядел франтом. Деньги у него тоже водились, причем немалые, судя по тому, как плотно был набит объёмный кошелёк золотыми галлеонами. Чувство зависти змеёй зашевелилось в животе, хотя Забини не вызывал во мне столь острой неприязни, как остальные, чьи родители избежали ответственности. Ведь вся семья приятеля, так же обескровленная, отбывала немалый срок в Азкабане. Сам Блейз избежал подобной участи лишь потому, что в момент финальной битвы находился в Хогвартсе. Глядя, как я давлюсь очередной порцией дешёвого виски, и видимо перехватив мой взгляд в своей тарелке тарелке, он, внимательно оглядев меня с головы до ног, протягивает меню. — Угощаю, Малфой, — приглашает он. — Спасибо, друг, — отвечаю я, и будто оправдываясь, быстро добавляю, — сейчас дела идут не очень хорошо. Пока вся эта шумиха вокруг нашей фамилии не утихла, я не могу даже работу найти. Голос мой кажется жалким, хотя и пытаюсь придать тону гордости, у меня плохо выходит. Друг смотрит, и во взгляде его проскальзывает что-то холодное, непонятное. Вслух же он говорит: — Работу говоришь? С каких это пор Малфои встали на биржу труда? — Редко читаешь газеты, Блейз, — горько усмехаюсь я, — иначе бы узнал, что я — последний из Малфоев, оставшихся на воле. Остаток ужина помню смутно, лишь несвязные хмельные фразы и длинная очередь бутылок. Я пьян, но не от количества спиртного в крови. Слишком уж сильно напомнил тот вечер прошлую мою жизнь и так же не деликатно указал, что прежнего меня уже никогда не будет. Закуски сменялись новыми блюдами, и обоняние тревожил аромат экзотических приправ. И когда чуть позже за столом появились две ярко накрашенные ведьмы, которые были бы не прочь поехать вслед за щедрыми господами, я с трудом вспоминал под женскими руками, путающими мои волосы, что не могу провести с ними время в роскошных спальнях Малфой-Мэнора. Это противно. И маской эта ярость проступает на лице. Мне нужен лишь повод, и когда эта тварь говорит что-то о моей худобе, я помню, как звонко прозвучала пощечина, в опустевшем к этому времени кабаке. Блейз торопливо извиняется и, озираясь по сторонам, тянет меня за рукав. — Какого чёрта, Малфой? — шипит он. Последнее, что вижу — двух громил, двинувшихся к нам. Забини вполголоса что-то говорит одному из них. Тот согласно кивает, а я вижу какой-то свёрток, промелькнувший между их рук. В себя я пришёл лишь в экипаже. На лице приятеля читалась ярость. Он беспрестанно курил и выражался отнюдь не литературно. — Блейз, извини, — я понимал, что перегнул палку. — Как был идиотом, так им и остался, Малфой, — выругался Забини, — что за привычка привлекать внимание к своей павлиньей заднице? Пойми ты, старые времена ушли и уже не вернутся. Хорошо сейчас будут жить только те, кто научился прятаться и делать свои дела по-тихому. Далее мы ехали молча, пока он не спросил: — Куда тебя забросить? Я попытался навскидку назвать первый попавшийся адрес, ведь признаться в том, что я живу «нигде», мне не позволила бы гордость. Но затянувшаяся по вине моего незнания географии Лондона пауза сказала всё за меня. — Можешь пожить у меня… какое-то время. Не долго, а так… пока Пэнси в отъезде. Я нашел в себе силы кивнуть… на слова меня не осталось: «Значит… Пэнси теперь спит с Забини»? Квартира, которую занимал Блейз, оказалась более чем просторной. Пройдясь босиком по ковру с высоким, мягким ворсом, я невольно отметил, что ощущения теряются довольно быстро, и я уже не помню, как пахнет достаток. Но в этих комнатах я снова ощутил знакомый аромат. Тем временем Блейз распахнул окно и снова закурил — но на этот раз не тонкую сигару, а короткую самокрутку. В воздухе запахло жжёной травой и немного летом, чуть-чуть парфюмом Блейза и его потом. Волна раздражения накатила, но тут же отхлынула. Странно было вспомнить, что ещё со школьных времён от него часто разило потом Заметив вопрос в моём взгляде, приятель рассмеялся и протянул мне то, что курил сам: — Попробуй… отличная штука, Малфой. Тебе точно понравится. … Первый вдох, и я погружаюсь в белый туман. На вид ничего необычного, но я не могу двигаться, находясь в нём. И это, черт возьми, здорово, я давно не отдыхал. Я не мог вдохнуть с тех пор, как остался один. Ещё гуще ледяная изморось внутри — где-то крыльями бабочки моей щеки касаются ресницы девушки: «Я всё ещё люблю тебя», — шепчет она, а мне не хватает нот, чтобы узнать её голос. Протягиваю руки, но она ускользает, а я бегу, и ноги увязают в густом киселе тумана. Спотыкаюсь и падаю. Каменный берег. Дышит, касаясь, холодное море. Я руками рву каменный ковёр побережья — булыжники чёрные, с ярко-жёлтыми вкраплениями, словно кто-то обрызгал их солнечной краской. Пока любуюсь замысловатыми узорами, туман рассеивается — я вижу солнце. Впервые за много месяцев, а может быть и лет, надо мной небо раскрыло синюю пасть и обнажает в улыбке редкие белые зубы облаков. Снова вижу её. Тонкая девичья фигурка совсем далеко. Но будто на старой фотоплёнке силуэт засвечен золотистыми лучами, и я не могу узнать её. Да и знаю ли? Кричу что-то ей вслед, но она не оборачивается, а лишь ускоряет шаг. А когда я поднимаюсь на ноги и бегу, в попытке догнать, нас снова разделяет стена тумана. … В себя прихожу ближе к полудню. Во рту и голове гадко. Спина покрыта испариной из-за сна на незастеленном кожаном диване. Стеклянный столик перед моим импровизированным ложем хранит остатки вчерашней вечеринки. Видимо мы с Блейзом раздавили ещё одну бутылку Chivas Regal — передо мной два залапанных бокала, картонка из-под пиццы и разломленная плитка шоколада. Пергамент. «Привет. Меня сегодня не будет, да и завтра, возможно, тоже. Так что оставайся за хозяина и чувствуй себя, как дома. Я предупредил хозяйку, что ты поживешь у меня, чтобы она не пугалась. И, да, Малфой, чтобы от тебя не шарахались люди, возьми денег из верхнего ящика моего письменного стола и купи себе что-нибудь переодеться. На тебя смотреть противно. Блейз». И день обещает стать отличным, когда я медленно избавляюсь от похмелья, лёжа в огромной чистой ванной, затем пью зерновой кофе в ресторанчике, примыкающем к дому. Уже к вечеру на мне красуется новый костюм цвета грозовых туч и ботинки из светлой кожи. Внешне я напоминаю себя прежнего. Этой же мысли придерживается и Блейз, когда появляется на следующий день. Он выглядит усталым, и от него снова несёт немытым телом. Развалившись в кресле, он смотрит на меня, а потом знаком приглашает присесть. — Смотри, что нужно делать, когда ты сильно устал, Драко. Я наблюдаю за манипуляциями его ловких длинных пальцев с осторожностью. Сначала на тёмной поверхности стола появляется горка белого порошка, мелкого, точно сахарная пудра. Приятель аккуратно делит её на несколько ровных коротких линий. Взгляд его становится жёстким и нетерпеливым. Когда всё готово, Блейз достаёт из нагрудного кармана короткую золотую трубочку, инкрустированную зелёными камнями — безделицу, совершенно безвкусную, на мой взгляд. Наклонившись к столу, он вдыхает порошок через эту трубочку. Дрожь волной пробегает по телу мужчины, и он откидывается на спинку дивана: «Твоя очередь, Малфой». Я не решаюсь и тогда он, приоткрыв глаза, злобно смотрит на меня: «Что всё ещё находишь в себе силы бороться за чистоту своих взглядов? Даже теперь, когда все виноватые в твоем положении мертвы, либо отсиживаются в тюрьме? Брось, не будь идиотом. Это, — он указывает на порошок, — символ новой жизни. Всё остальное — в твоей голове, Драко». И тогда я понимаю, что отказываться в моей ситуации недопустимо. Цветной фольгой блестят обрывки школьных воспоминаний. Я думаю о том, что Забини всегда были свойственны вспышки неконтролируемого гнева, вот и теперь его зрачки сужены, а ноздри раздуваются от частого дыхания — верный признак того, что он вот-вот потеряет самообладание. Я лишь успеваю спросить, что это за порошок, когда руки уже тянутся к золотой трубочке. — Кокаин, маггловский наркотик, — роняет Забини. — Это поможет тебе раскрепоститься, Малфой. — Раскрепоститься? Зачем? Но все последующие вопросы теряют смысл, потому что в комнате вдруг становится необыкновенно жарко, а все предметы мгновенно теряют резкость, как и лицо Забини, оказавшееся рядом с моим. Он смотрит на меня, и ухмылка кривит его губы: — Это всегда так, когда в первый раз, приятель. Потом привыкнешь. В виски ударяют крошечные молоточки, и я вынужден слушать стук своего ускорившегося сердца. Это выплескивает новую порцию адреналина в кровь — рука Забини на моём колене. — Ты совсем офигел? — я всё ещё способен на крепкий захват, который и применяю к Блейзу. — Хочу поближе посмотреть, что ты там видишь. Выдыхаю, понимая, что становлюсь параноиком. Ну почему я подумал, что ему нужна моя задница? По всей квартире Блейза разбросаны вещи Пэнси. Да и вообще. У меня никогда не было причин сомневаться в приятеле. Некоторое время мы молчим, а я чувствую действие наркотика. Наверное, меня не сильно кроет, но порошок дарит ощущение расслабленности, вседозволенности. Свет и тепло. Я понимаю, что веду себя, как неблагодарная сволочь. Ведь Блейз — мой приятель. — Прости, друг, — обращаюсь я к нему. — Забудь. Все нормально… Но я понимаю, что сцена еще не доиграна, когда его широкая чёрная ладонь ложится на мой затылок: — Зачем ты отрастил волосы? Это традиция? Я упрямо стряхиваю руку Блейза, не чувствуя, однако, сильного отвращения. При упоминании о традициях, я вспоминаю и об отце. Чёрная бархатная лента, которую носил он, когда ещё был на свободе, теперь вплетена в мои волосы, а пальцы Блейза уже пытливо ощупывают её, разыскивая узел. Нет сил признаться — причина в банальной нехватке средств на парикмахера, к которому я привык, и уже нет сил, чтобы оттолкнуть Забини. Юркой змейкой, развязанная лента уползает по плечам. Он совсем близко, а я не могу сопротивляться. Странная апатия придавила меня к месту. И тело Блейза уже сверху. И кажется, нет пути назад. Нет, не кажется. И здесь скажу. Никогда не представлял, что такое может произойти со мной. … Когда я пришел в себя первый раз, долго скрёбся мочалкой в душе, местами сдирая кожу до крови. Мне хотелось отмыться ото всех последних событий. Но слишком уж долго не происходило в жизни ничего хорошего, и все это дерьмо въелось под кожу. Слёзы бессилия что-либо изменить разъедали щёки. Мне просто нужно уйти. И я покинул Блейза. Чтобы вернуться тем же вечером. Мне некуда больше пойти. Он встретил меня без ухмылок и шуток, по-хозяйски проникнув руками под свитер. — Это надолго, Малфой. Я хотел тебя ещё со школьных времен. Это исполнение желаний. Ты для меня, а я… Я буду выполнять все твои капризы. Капризы. Сначала был только порошок, но потом он перестал дарить столь яркие грёзы, и я чувствовал Блейза. Он понимал, что мне нелегко смириться с этим, и предлагал какие-то новые снадобья. Мы курили, нюхали и пускали что-то по венам, он не говорил, что это, а посмеиваясь, уточнял: «Тебе это знать совсем не обязательно, пока я рядом». И я решительно упустил тот момент, когда эпизоды, еженощно происходившие между нами, стали обыденными, и не заслуживающими внимания. Важным моментом стало только одно — наркота. Блейз не зависел, несмотря на то, что употреблял чаще и больше, я же нырнул в это дерьмо полностью. Короткие вспышки сознания между дозами, и я вновь и вновь нахожу темнокожую руку в своих волосах или штанах. Хуже всего было то, что я перестал задумываться, насколько это противно и не приемлемо с моральной точки зрения. Узнай мой отец о том, что единственный отпрыск древнейшего из магических родов Англии пускает в задницу своего школьного приятеля за дозу маггловского зелья, он свернул бы мне шею своими руками. Но отец заключён в Азкабане, тело матери, покоящейся в могиле дожирают черви, они же поселились и в моей голове, отравляя мозг. Хуже стало, когда Блейз стал терять интерес. Сначала в наших разговорах намёком появилась Пэнси, и угрозой нависло её возвращение. Стыдливо пряча глаза, приятель обещал снять квартиру и обеспечить меня средствами на то, без чего я теперь обойтись не мог. На проверку квартирой оказалась небольшая, зловонная комнатка в Хакнее — бедном, криминальном районе Лондона. Я трансгрессировал на истёртый ковер, сжимая в руке тяжелый чемодан, наполненный подарками Блейза, как НЛО на детскую площадку. Слишком уж контрастной казалась обстановка к хоромам Забини. Сначала он посещал меня часто, оставляя после себя немного денег и зелья, так, чтобы хватило до следующего раза. Потом он стал появляться все реже и реже, находя меня в полубессознательном состоянии после очередной ломки. Он тогда становился рядом со мной на колени и, шепча слова извинения, сам вводил мне дозу, а потом долго не уходил, оставался рядом, согревая собственным теплом. Он неизменно говорил тогда: — Жуткая дыра — это место. Давай поищем что-нибудь поприличнее, Малфой? Но дни шли, а ничего в моей жизни не менялось, кроме того, что всё это понемногу становилось существованием. Потом Блейз пропал почти на месяц, и когда он появился у меня вновь, я был на грани жизни и смерти. Приятель дотрагивался до меня, и лицо его выражало отвращение: — Во что ты превратился, Малфой? — Не забывай, это ты сделал меня таким, — зло зазвучал мой собственный голос, усиленный действием смеси кокаина и героина, расплавляющим теперь вены изнутри. — У тебя всегда был выбор. — Уйти на улицу? — Начать работать. Делать дела. Как я, например. — Работать? Ты же сам говорил, что Малфои не созданы для работы. — Работать на меня, Драко! Но лишний раз я убеждаюсь: как был ты идиотом, так им и остался. Я давал тебе деньги, давал порошок, но ты даже не начал барыжить, а я надеялся, чёрт тебя дери, что ты слезешь с моих плеч, Малфой. — Я не лез к тебе и на тебя. — Ты должен был как-то платить. — То есть… — В любом случае, — перебивает меня Забини, — я вынужден уехать. Мои дела в Лондоне идут не так, как я рассчитывал, а посему мы с Пэнси улетаем во Францию. — Ты бросаешь меня здесь одного? Блейз садится в кровати и взъерошивает кучерявые волосы — это выдает в нем раздражение. — Я могу оставить тебе тысячу или пару тысяч, но тебе это не даст ничего. Ты просрёшь эти деньги, не умея зарабатывать на них, и окажешься в том же дерьме, что и сейчас. Знаешь, Малфой, когда я отселил тебя сюда, то надеялся, что хотя бы убогость обстановки заставит тебя шевелиться, но нет, ты готов нырнуть на самое дно, лишь бы остаться верным своим идиотским убеждениям. Он был прав. Он во всем, мать его, оказался прав. И когда, молча, ушёл, хлопнув дверью, и когда всё же оставил на обеденном столе пачку мятых банкнот — вытащив из карманов всё, что там было: — Я не могу тебе помочь, Малфой, и никто не сможет. Пока ты не проснёшься сам. Безнадежность. Теперь берег моего одиночества пах ею. А ещё немного тухлым мясом и спиртом. Я не мог спрятаться от действительности даже в наркотическом бреду. Да, и мне было одиноко настолько, что я надевал старую мантию и гулял по магическим кварталам, пряча лицо в капюшоне. Пару раз я встречал знакомых и тогда, протягивая руку для приветствия, получал вежливый кивок, и все мои псевдо друзья спешили покинуть место встречи, не интересуясь даже, почему я так выгляжу. Я видел в их глазах страх. Отвращение. Да. Блейз во всём оказался прав. И в том, что деньги закончатся быстро. Хотя на случай ломок у меня была справка о несуществующей болезни, и я получал дозу морфия в маггловской клинике, но мне было нечего есть, и нечем платить за квартиру. Хозяйка грозилась выставить меня за долги и не делала это только потому, что боялась тех ребят, что заходили ко мне по вечерам. Я нашёл способ сводить концы с концами. Сложный. Неприемлемый для старого Малфоя. Для нового это входило в привычку. Наркота становилась все более дешёвой и гадкой. У меня начали крошиться зубы и выпадать волосы. За полгода такой жизни я стал похож на старика — тощего и зловонного. Смотреть на собственное отражение в зеркале становилось противно. Всё чаще и чаще морфий, всё призрачнее видения. Те временем на город опустилась осенняя непроглядная мгла. Сырая осень. В её завершении небо собралось выплакать все слёзы, что сдерживало месяцами. Я заблудился посреди ноябрей. Земля расправила вены деревьев точно в ожидании дозы, как и я. А её всё нет, я вижу красные капли крови, падающие на мостовую. Это не листья, а жажда. Если её не утолить, они свернутся, почернеют, так же, как жизнь внутри меня. … Но грязное покрывало осени сменяет чистый, белый лист зимы. Можно писать историю заново, да сломалось перо. Растекаются кляксы. В один из декабрьских вечеров, похожий на другие, словно брат-близнец, я возвращаюсь к себе. Я получил инъекцию в маггловской больнице, и мне, можно сказать, повезло; удалось раздобыть мелочи на еду, и теперь я прижимал к себе бумажный пакет с сэндвичами. Мороз крепчал и ледяными пальцами забирался под пальто. Я ускорил шаг, но всё равно чувствовал, что буквально заледенел. Оставалось пройти всего пару кварталов, но на следующем перекрёстке можно было сократить дорогу, пройдя массив по диагонали. Недолго думая, я свернул на внутреннюю дорожку. Тихо и совсем темно. Фонари, которые скудно освещали улицы этой части города, ещё не зажглись, и я шёл, не думая ни о чём, кроме того, чтобы не растянуться на скользкой дороге. За этим я и не заметил, как ко мне подкрались сзади. Чья-то огромная лапа легла на мой рот, и я почувствовал тычок под рёбра. Задыхаясь, я выронил пакет. Громила, который поддерживал меня, что-то пробормотал. — Ты уверен, что это не Эрни? — раздался сиплый голос. — Торчок какой-то, — пробасил великан. — Ну и брось его, валим отсюда. Хватка ослабла, и пока я сползал на землю, увидел быстро удаляющиеся спины в тёмно-синих куртках. Не знаю, отчего это так, но сил вставать, а тем более идти у меня не осталось. Я лежал, понимая, что могу замёрзнуть насмерть. И вдруг многолетняя усталость огромной каменной плитой придавила меня к земле, и я понял, что давно не могу подняться. Пришёл мой час — из положения на коленях — переползти себе тихо в могилу. Я лежал и смотрел в небо, которое в ответ глазело на меня мириадами своих ясных глаз. Становилось всё холоднее, от дыхания перестали подниматься облачка пара, мне нестерпимо захотелось спать. Проповедь. — Мистер, эй! Мистер, — слышался резкий женский голосок над ухом, —откройте глаза. О, Мерлин, о… что же делать?! Я не планировал возвращаться в подлунный мир, но обращение к Мерлину посреди маггловского квартала Лондона заставило меня разодрать веки. — Грейнджер? — Малфой?! Между её лицом и моим носом меньше фута, и она наклоняется ещё ближе, обжигая своим дыханием и запахом какой-то выпечки. — Что?! О, как ты здесь оказался? Тебе плохо? — Мне отлично, лучше не придумаешь, — отозвался я, чувствуя, как изнутри меня наполняет неожиданно проснувшаяся злоба. — Ступай, куда шла, оставь меня! — Но я просто не могу поверить… ты здесь… в не магической части Лондона… у которой репутация самого криминального района. Послушай, неужели ты… Взгляд Грейнджер оценивающе скользит по моему лицу и одежде, и здесь необходимо вспомнить, что она совершенно не глупа и тут же понимает что к чему. За несколько мгновений её лицо меняет целую палитру чувств. Но совладав со всеми ними, в Грейнджер остается лишь хорошо мной изученный за годы совместного обучения образ отличницы, везде и во всем пытающейся поступить по совести. — Давай я помогу тебе встать, Малфой. Тебе, наверняка, нужен врач. Я могу помочь добраться до госпиталя. И эта формальная вежливость буквально выводит меня из себя. Если бы у меня оставались хоть какие-то силы, я бы врезал ей хорошенько, но вслух лишь вырывается: — Что, Грейнджер, каково видеть своего поверженного врага? Мне-то этого никогда не узнать, Золотое Трио всегда на высоте. — Я никогда не считала тебя своим врагом. — Какая жалость, а я считал. Пущенная мною шпилька возымела должный эффект — глаза Грейнджер становятся щелками, и она шипит в ответ: — С каких это пор Малфои предпочитают маггловские зелья? — С тех самых, как грязнокровки стали править миром. Она дышит часто и поверхностно и, кажется, готова плюнуть мне в лицо, а мне безразлично, ибо старая, почти забытая злость горячей волной вернула в тело жизнь и способность ненавидеть её, Гермиону, до последнего вздоха. Но Грейнджер вдруг делает вещь, мною никак не предполагаемую. Встав на колени рядом, она ловко просовывает руку мне под спину и изо всех сил тянет, пытаясь усадить. Этот жест обескураживает настолько, что я хватаюсь за её плечи, чтобы обрести опору и встать. Через несколько минут и дюжины неловких попыток, получив пару синяков от её пальцев и локтей, я все же оказываюсь в вертикальном положении. Ноги дрожат, и она, видя это, всё ещё поддерживает меня за плечи: — Куда тебя доставить, Малфой? — вопрошает она, а я лишь веду плечами. — Идти мне, собственно, некуда. Но тогда я чувствую, что рука Грейнджер вплетается в мою, и тут же туннель трансгрессии затягивает нас в сво чрево. В его тесноте я ориентируюсь только на сбивчивое дыхание Грейнджер. И вот мы оказываемся посреди небольшой комнаты с жарко натопленным камином. Она усаживает меня в кресло и стаскивает обувь. Мне стыдно, когда из дырявых носков показываются пальцы, но она будто не видит этого. Тихо ругаясь, девушка борется с пуговицами моего пальто, узлами на шарфе и перчатками. Стащив с дивана огромный колючий плед, она заворачивает в него мои ноги, заклинанием разогревает чайник. Сегодня в знакомом театре сумасшедших — отличная постановка — старая школьная неприятельница готовит раскаленный кофе и приносит его мне на маленьком подносе. Рядом с чашкой посыпанные сахаром пончики. И пока она со всем этим возилась, немного сладкой пудры осталось у неё на носу. Но Грейнджер не видит — слишком встревожена, и говорит, говорит что-то: — Ты дерьмово выглядишь, Малфой, — это единственное, что слышу я, и она, пожалуй, первая из знакомых, кто высказал это вслух. Что ж, она всегда была отвратительно прямой и честной. — А ты совсем наоборот — похорошела, — скалюсь я. — Приударил бы за тобой, сложись обстоятельства по-другому. — Издеваешься, да? — Скорее проверяю, насколько сохранилась способность иронизировать, — отвечаю я с набитым ртом, — скажи лучше, зачем ты меня сюда притащила. — Знаешь что? — она начала терять терпение. — Было бы глупо оставить тебя там, в сугробе, под кайфом. Сегодня очень холодно, и до утра бы ты точно не протянул. — Но я с успехом протянул бы ноги. — Это было твоей целью? — Некоторые вещи, Грейнджер, лучше оставить так, как есть, и не трогать. После этой фразы она долго молчит и сморит, как я один за другим уничтожаю её дурацкие пончики. Она дважды подливает кофе и предлагает спуститься и купить что-нибудь мясное в ресторанчике напротив. И хотя мой желудок салютовал восторгом при слове «мясо», засранец Драко лишь дёрнул носом: — Не смею тебя больше задерживать, ты была очень любезна и можешь уже вернуть мою одежду и показать, где здесь выход. — Я постелю тебе на диване, — предлагает она каким-то странным тоном, будто не позволяя отказаться, да я и не против. Бессилие внутри всё равно не дало бы подняться с места. Она понимает это, но вежливо просит остаться, оставляя иллюзию права на выбор. — Ну, хорошо, я тебя не стесню, уберусь завтра же утром. Ты, наверное, даже проснуться не успеешь. … Я ошибся, и она успела не только проснуться, но и встать рядом со мной, что-то помешивая в маленькой цветастой кружке. — Доброе утро, как ты себя чувствуешь? — Спасибо, что напомнила — говённо, — слабо отзываюсь я, понимая, что меня уже полностью отпустило. По совести сказать, те дозы, что я получал в больнице, не соответствовали моим потребностям и дарили лишь временное облегчение. Никаких иных миров, иллюзий, бреда — просто временная возможность отдохнуть от ноющей боли во всём теле. — Я могу чем-то помочь? — тепло спросила она, и этот её добрый тон снова поднял во мне волну раздражения. — Можешь! — со злостью каркнул я, — если дашь денег на дозу и уберёшься к чёрту. Как ни странно я не увидел в карих глазах и намека на раздражение, скорее жалость, что, кажется, ещё хуже. Я со стоном попытался подняться с дивана, но слабость была такой, что я не смог даже скинуть с себя плед. И тогда Грейнджер, кивнув каким-то своим мыслям, вдруг села рядом, чуть задев мою ногу через одеяло. Она едва коснулась моего потного лба кончиками пальцев, затем откинула одеяло, так, чтобы освободить руки. — Заверни рукава, — скорее не просьба, а требование. И я послушно показываю запястья. Лицо её строгое, но не злое, складки у губ выдают скорбь: — Как я понимаю, ты играешься с этим уже давно? — Точно не знаю сколько, потерял счет времени с тех пор, как остался один. Оно мне ни к чему. Грейнджер достает из-за пояса палочку и, проведя по воспалённым дорожкам, шепчет заклинание. Становится немного легче, если бы не следующая её фраза, я готов бы был поверить, что она может избавить меня от боли совсем: — От маггловских наркотиков у магов нет зелий. Я лишь могу облегчать твою боль. Слегка. Но тебе всё равно придется терпеть её ещё долго. — А с чего это ты решила, что я хочу, чтобы ты помогала? Глаза Грейнджер округляются, выдавая удивление: — А разве я оставила тебе возможность отказаться? Тебе, может быть, есть куда пойти? Работа? Деньги? Или, скажи мне, ты хотя бы сможешь украсть, чтобы выжить? И тут она попадает в самую точку. Моё положение подразумевало подобные нечестные занятия, но родители столь глубоко заложили в моём воспитании понятия о дурацкой порядочности и собственной исключительности, что я скорее бы умер, чем опустился до такого. — Вот, выпей, это тоже не будет лишним, — она протягивает мне кружку с дымящейся жидкостью. — Прежде, чем попробую, скажи, что это за зелье. — Это куриный бульон, Малфой. На тебя смотреть противно. … Вечером Грейнджер другая. Страшно раздраженная, она возвращается с работы и швыряет в угол своё старомодное, нелепое пальто. Что-то бормоча под нос, она проносится мимо меня, не удостоив даже взгляда, лишь роняет сквозь зубы: — Ты там живой? А я действительно жив, но с трудом, ибо какая-то гнида рассыпала между венами раскалённый песок, и мне чудилось, что тушка Драко Малфоя поджаривается на медленном огне. В обратную сторону она проходит, облачённая в домашнее платье, где-то перепачканное углём, где-то усаженное жирными пятнами. На третьем круге по комнате этот вихрь, наконец, замечает меня и, не проронив ни слова, подходит. Прочтя над предплечьем заклинание, она стукает о прикроватную тумбу чашкой с бульоном и уходит. — Можно было и спросить, как я сегодня, или хотя бы просто поздороваться. Молния взгляда прожигает расстояние между нами, и она захлопывает дверь, отделяющую её спальню, от комнаты, где лежу я. Мыши. На следующий день под кожу кто-то запустил целую стаю мышей, и они рыскали там, внутри, царапая вены когтями. Когда и этого стало мало, они вгрызались в плоть, терзая её, раздирая и уничтожая. Я с ужасом смотрел на собственные руки, но не видел ничего кроме бледной кожи. Терпеть становилось невозможно, дальше без дозы прямой путь на тот свет. Я пытаюсь встать и понимаю — эта зараза — Грейнджер — приковала меня к дивану заклинанием. Вечером любовь к разговорам так и не вернулась к Гермионе, да и мне было не до дружеских бесед — тело выворачивало наизнанку и разбирало по костям, а потом складывало обратно в случайном порядке. Возможно, я выл или матерился, потому что Грейнджер, наконец, всё же подошла ко мне. Вместо заклинания и бульона, который всё равно не полез бы в сжавшееся горло, на лбу оказалось прохладное мокрое полотенце, а пальцы Грейнджер едва заметно коснулись моего затылка. Кажется, я слышал глупость: «Всё будет хорошо»… Вылетело, сорвалось с её уст, и на щеке я увидел слезу. — П-почему т-ты это делаешь? — Это не ради тебя, Малфой, только ради себя. Ради чистой совести. … Дальше внутри поселились крысы. Их когти и зубы не сравнить с мышиными. Такую боль тяжело сравнить даже с пытками заклятьем «Круцио». Я проклинал Грейнджер последними словами за то, что приковала меня к дивану. За то, что заставила подняться в тот вечер. За то, что не позволяла сдохнуть. И всё же лучше сдохнуть. … Дни шли, но изменений происходило мало. Грейнджер читала надо мной заклинания и, по-моему, даже маггловские молитвы, поила бульоном, который большей частью выблевывался назад. Она убирала это при помощи волшебства, потому что довести меня до душа у неё всё равно вряд ли бы получилось. Я был уверен, что разучился ходить. А иногда не получалось и дышать. Тогда я кричал, и она появлялась на пороге своей спальне бледная, всклокоченная, с палочкой, сжимаемой мертвенно-бледными пальцами. Но в какой-то день, после очередной порции её отвратительного бульона, ко мне вернулась способность разговаривать: — Присядь рядом, Грейнджер, прошу. Её плечи вздрагивают, и она поворачивается ко мне. В руках её аккуратной стопкой сложено бельё. Гермиона откладывает всю эту ерунду в сторону и садится рядом. Мы долго молчим, не зная, с чего можно начать разговор, но она, как всегда находит слова первой. Ещё бы, со школьных времен она — отличница, и всё ей известно лучше. Даже обо мне. — Я вижу, тебе немного легче. Что это? Она не уверена, но её голос наполнен надеждой? Теплом? — Сегодня почти не больно, но я даже не знаю хорошо это или плохо. — Почему? — Внутри всё осталось на своих местах. Лучше ведь жизнь не стала. — Скажи, Драко, а что случилось с твоими родителями? — Мамы больше нет, а отец в Азкабане. Его срок — десть лет, что значит — живым ему оттуда не выйти. — Почему? — Как долго можно сосаться с дементорами, а Грейнджер, как ты думаешь? — Я работаю в Министерстве. И знаю, что дементоров изгнали из Азкабана навсегда. — Ты уверена в своих словах? — Я работаю секретарем в Аврорате. Должность, конечно, не высокая, но иногда я слышу кое о чём, к тому же моя работа — документы. Законопроект я видела собственными глазами. Его утвердили и приняли уже довольно давно. — Не сомневался, что ты много видишь и всё знаешь, — волна раздражения вновь будит старый шторм внутри. Вот только работаешь секретарём-то почему? Святой Поттер не помог найти местечко получше? — Это теперь не важно, Малфой, — еле слышно проронила она. — Не важно?! А что тогда имеет значение? — То, что тебе лучше, и что сегодня уже поздно, а завтра будет новый день. — То есть, по-твоему, ты мне помогла? Драко Малфой здоров? И сколько я так продержусь? Чтобы не побежать за новой дозой? Пойми ты, эти физические страдания ничто, по сравнению с тем, что творится в душе. — Я понимаю. Знаю. Поэтому и не оставила тебя лежать там, на снегу. Ты по-прежнему не нравишься мне. Совсем. Но и бросить тебя или кого-то другого в такой ситуации я бы не смогла. — Откуда тебе это знать? Такие как ты в почёте, вам теперь открыты все дороги. Вы же герои. Где теперь Поттер? Уизли? Греются в лучах славы, пока такие, как мои родители, гниют в тюрьме? — Откуда мне знать, Малфой? Я ведь никого не вижу и… пью… Пью, как скотина, ныряя в бутылку на несколько дней, а порой, даже недель. Потом прихожу в себя, и ни о чём не думаю… но мыслям свойственно возвращаться. И ночным кошмарам тоже. И тогда я устраиваю новые алко-марафоны. Знаешь, я не могла оставить тебя там, потому что мне нужно было попросить прощения, объяснить, что я очень сожалею. Я не предусмотрела всего, не смогла помочь раньше. А ещё, я и сама почти в такой же ситуации, понимаешь, Малфой? Она не лгала, и разило от неё чём-то крепким, и странным казалось осознавать, что я заметил это только сейчас, ведь множество деталей в ней и окружающей обстановке указывало: с Грейнджер что-то не так. Взгляд девушки был усталым и затравленным — таким, что мои руки не спросив разрешения у хозяина, ухватили её за плечи и резко уложили сверху. Я неуклюже обнимал её, пытаясь прижать теснее, пальцы безнадёжно запутались в крупной вязке её серого свитера, натыкались на горячую женскую кожу. Я чувствовал, как она вздрагивает, сдерживая рыдания. — Ну-ну, успокойся, не вздумай сдаваться. Ты же… если ты сдашься, остальным тогда что делать? Она задышала ровнее, чуть зарывшись носом в плед, прикрывавший мою грудь. — Почему ты начала пить? — Не знаю. Я упустила момент, и слава. Это всё — не для меня, — тихо прошептала Грейнджер, — я верила, что смогу сделать мир лучше, защитить тех, кто в этом нуждается, а вышло наоборот. Знаешь. Я боролась за каждого, кто мог избежать Азкабана, но правосудие нового режима оказалось жестоким к тем, кто хотя бы подозревался в пособничестве Волан-де-Морту. Я и тебе пыталась помочь ещё тогда. Именно благодаря моему ходатайству ты избежал суда. Я хотела найти тебя, помочь как-то устроиться в новой жизни после этого, но ты словно в воду канул. И потом… Она высвободилась из кольца моих рук и сползла на пол. Её лицо оказалось рядом с моим. В полумраке, царившем в комнате, я впервые заметил, какие у неё грустные, больные глаза. Нет, мне, поверьте, не так уж плохо. Грейнджер кто-то жрёт изнутри, и я могу её понять. — Я всегда знал, что ты будешь стоять передо мной на коленях, — пытаюсь придать голосу шутливый тон. — Вот только надеялся, что ситуация будет иной. — Мерзкий хорек, — улыбается она, — встал бы ты с дивана и помылся. От тебя несёт, как от кучи навоза. — Деревенская жизнь, Грейнджер, научила тебя разбираться в оттенках запаха дерьма или ты посещала специальные курсы? В этой перепалке не было и грамма злости, а тучи на ее лице расступаются, обнажая солнце взгляда: «Давай, я помогу тебе встать, обними меня за плечи». — Говоришь, как дешёвка, Грейнджер, не слишком ли много объятий за один вечер? — и я ловлю в свой интонации надежду на вечер следующий, на то что он, обязательно наступит, а Грейнджер останется рядом. Не так уж и отвратительно, оказывается, её общество. И… И я с готовностью опираюсь о предложенную мне руку. Надежда. В душевой пахнет сыростью и дешёвым мылом, я улавливаю в этом аромат самой Грейнджер. В том, что пахнет чистотой? В комнате скромно, но уютно. Вещей совсем немного, будто живёт здесь какой-нибудь военный, а не женщина. Там, где у других целый арсенал пузырьков и коробочек с кремом, у Гермионы лишь мочалка, мыло, шампунь и расчёска. Я стараюсь хоть немного привести себя в порядок, не глядя в зеркало. Через полчаса плесканий в кипятке я все же решаюсь. Проведя ладонью по запотевшей поверхности зеркала, вижу отразившегося в нём незнакомца с безумным взглядом и спутанными серыми патлами, ниспадающими на лопатки. Грейнджер колотится в дверь: — Ты там живой? — Дай. Мне. Минуту. Облачившись в предложенный Гермионой розовый халат, я выхожу в комнату. А она не теряла времени даром. Перед диваном стоял сервированный на двоих столик. Непонятно отчего Грейнджер вздохнула и жестом пригласила меня сесть. Ужинали мы молча, понимая, что, в сущности, нам не о чем говорить, хотя тем для обсуждений было достаточно. Гермиона то и дело смотрит на настенные часы и собственные пальцы. На мой подбородок, но никак не выше. — Неплохо готовишь, — нарушаю я затянувшееся молчание. — Спасибо. Всё очень простое. Она снова надолго замолкает и вдруг, решившись, частит на одном дыхании: — Расскажи мне всё «от» и «до»… пож-ж-алуйста. О том, как ты подсел, и где осталась твоя волшебная палочка. Скажи, что теперь ты намерен делать. И… пожалуйста, просто говори, не молчи. Мы засиделись за полночь за этим разговором, и она, затаив дыхание, не перебивая, слушала. А я был предельно откровенен с ней, рассказав без утайки обо всём, кроме того, чем мне пришлось платить Блейзу за наркотики. Я рассказал, что потерял способность к колдовству почти сразу, как подсел, а потом лишился и простых навыков. Я предположил, что способности утрачены безвозвратно и даже палочку свою выкинул в одном из приступов наркотического бреда. На следующий день я, конечно, нашел её в траве возле дома. Разыскал и убрал. Насовсем. Но и сейчас она, наверное, пылится где-то в моей квартире, если хозяйка еще не выкинула вещи на помойку, ведь не платил я за жилье уже давным-давно. Я упустил тот момент, когда пальцы Грейнджер оказались в моих волосах и теперь разгуливали в них, пытаясь добраться до затылка. Она гладила меня по голове, и на щеках её вновь прокладывали русла солёные ручейки. Что-то странное и непонятное зашевелилось внутри, но продумать эту мысль я не успел: — Тебе нужно постричься. Вот так, — и она указала длину, зажав нужной длины прядь между пальцами. — Я хочу увидеть тебя таким, каким ты был на шестом курсе в школе. — Это не смешно, Грейнджер. — Можно я сама попробую тебя постричь? … Она умела делать даже это. Убрав мои волосы собственными заколками, Грейнджер принялась за дело. Быстрыми точными движениями она отсекала лишние пряди. Когда все было готово, и она высушила прическу, я с трудом узнал себя. Нет, я не стал выглядеть намного лучше, но во взгляде появилась жизнь… И дело было вовсе не в стрижке. Грейнджер улыбалась, опустив ладони на мои плечи. — Так лучше? — Так лучше. … Я порывался уйти из её дома несколько раз, лелея надежду, что она попросит меня остаться. И она просила. Не вслух, но молча, она тянула меня за рукав рубашки, а я… — Грейнджер, зачем я тебе здесь? Ты и так не слишком роскошно живешь. Нравится тебе ещё и меня кормить? — Останься, пожалуйста, — подобно листопаду шуршал её голос. И я, ворча раздражённо, возвращался на свой диван, но внутри меня всё ликовало. Хотя, признаться, чувство стыда за то, что от меня нет никакой прибыли выгрызало меня изнутри. … — Ты не говоришь даже, что я должен работать. Она не поворачивается ко мне и продолжает смотреть, как огонь танцует над углями в камине. — Если чувствуешь, что готов появиться на людях, я могу попробовать устроить тебя на какую-нибудь незначительную должность в Министерстве. Так, ничего серьёзного, но сможешь делать хоть что-то. Работа она вообще… избавляет от лишних мыслей. — Готов, — горячо заверяю я Грейнджер, — но о каком Министерстве может идти речь? Я же — Малфой, думаю, моя фамилия не позволит даже приблизиться к Министерству Магии. К тому же… — Что? — Я не могу колдовать. Она вдруг резко оглядывается на меня и говорит: — А почему ты так думаешь? Ты ведь давно не пробовал. Возможно, пора наведаться в твою квартиру и поискать палочку? — Сомневаюсь, что она всё ещё там. Но Грейнджер уже не остановить. Она поднимается из кресла и спешит к выходу. Мне не остается ничего другого, как последовать за ней. Мы минуем квартал за кварталом и молчим, но, несмотря на это, я вдруг понимаю неожиданную вещь: Грейнджер совершенно не стыдится моего внешнего вида, когда сейчас я одет в то самое, жуткое пальто, в котором она нашла меня. Гермиона, напротив, держится совсем близко, время от времени поддевая мой локоть, чтобы не потерять равновесие на скользкой мостовой. Взгляд её не добр и походка напряжённая, она будто о чём-то размышляет. — Здесь нужно свернуть, так короче, — нарушаю молчание я, когда мы почти у цели. Грейнджер кивает и даёт увлечь себя в пространство между домами. Как только я оказался в этом месте, недавнее прошлое волной окатило меня, резко ударив в нос запахом помоев. Квартал, по которому мы теперь следовали, стоял сплошной стеной одинаковых серых домов, с замызганными окнами. Изуродованные татуировками граффити тела домов смотрели на нас враждебно тёмными глазницами окон. Грейнджер, опасливо озираясь, ускорила шаг. И ничего живого, кроме тощих кошек, копающихся в мусорных баках, тут нет. Здесь яркими звёздами и жизнью горят только глаза моей спутницы. Я должен следовать за ней. За её путеводным светом. И… я беру её за руку. Вздрагивает… — Жуткое место, — шепчет она, когда мы, наконец, добираемся до места назначения. В ржавом замке скрежещет ключ. По счастью квартиру ещё не заселили, и вещи мои тосковали на своих местах. Как только мы переступили порог, острое чувство стыда обожгло меня. Я никогда не оценивал своё жилище так, как мог бы на него посмотреть другой человек. Квартира встретила меня запахом чего-то затхлого и кислого, да таким резким, что я в два шага преодолел расстояние между дверью и окном и распахнул створку настежь. В комнату ворвался поток ледяного февральского ветра и заметался от стены к стене, будто разыскивая что-то. Игнорируя беспорядок, царивший здесь, Грейнджер тоже приступила к поискам. Она без стеснения копалась в ящиках стола, в комоде и шкафу, попутно комментируя: — Малфой, эта одежда гораздо приличнее, чем та, которая на тебе теперь надета. Ты бы переоделся и собрал всё, что почище. Чувствуя крайнюю неловкость, я нахожу свой чемодан и торопливо сбрасываю в него вещи, которые можно взять с собой. От усилий щёки Грейнджер раскраснелись, глаза лихорадочно блестят, но обыскав всю комнату, она так и не нашла палочку. Но девушка не сдается. С упрямством она вновь и вновь хлопает дверцами шкафа и ящиков, залезает под кровать. И я невольно подумал, что, скорее всего все же продал её, пропил, проиграл или забыл где-то в другом месте, не в комнате. Я уже готов был озвучить эту мысль вслух, когда Грейнджер, издав победоносный вопль, выбралась из-под кровати. В кулаке её была зажата моя палочка. Она стояла напротив меня, освещённая только проникавшим с улицы светом фонарей, и улыбалась. На волосах её серой тряпкой повисла огромная пыльная паутина, но улыбка сияла яркостью и чистотой. Девушка шагнула ко мне и вложила палочку в дрожащую руку. — Десять дюймов, боярышник и волос единорога, — прозвучал в подсознании голос Оливандера — будто из другой вселенной. В воспоминаниях я —одиннадцатилетний мальчик — стою в лавке ремесленника и оскорбляю Гарри Поттера. Эту же палочку я направляю в лицо Гермионе Грейнджер несколькими годами позже, и с губ вот-вот слетит непростительное. А сейчас она улыбается мне тепло и шепчет: — Попробуй, пожалуйста, любое, какое помнишь. И я шепчу хрипло очищающее заклятье, направив палочку на её растрепавшуюся прическу. Тонкий сноп искр, и волосы сияют чистотой. Девичьи руки кольцом ложатся на плечи, и она выдыхает: — Получилось. Хвала Мерлину… получилось! Я пытаюсь улизнуть из дома незаметно, прыгая через две ступеньки. Грейнджер же останавливает меня у выхода и спрашивает номер квартиры хозяйки. Я негодую: «Зачем тебе это»? А она лишь раздраженно дергает плечом и молвит: «Пойдёшь туда вместе со мной». — Ты сама себя слышишь? — Дела нужно завершать и платить по счетам. Ты считаешь себя слабовольным, Малфой. Но мужество начинается в тех местах, когда ты ставишь точку, там, где ещё возможно многоточие. Хозяйка встретила нас подозрительным взглядом и сигаретой, тлеющей в пожелтевших зубах. Выдохнув в нас струю сигаретного дыма, она произнесла с презрением: — О, какие люди! Здравствуйте, мистер Малфой, с чем пожаловали? — Мы пришли вернуть долг, — Грейнджер говорит строго и совершенно не собирается пасовать перед той женщиной, от одного вида которой у меня рефлекторно начинали дрожать колени. С усмешкой и недоверием во взгляде хозяйка называет сумму. На лице Грейнджер не дрогнул ни один мускул. Она достает свой кошелёк и выгребает из него всё, что там есть, отсчитывает сумму, и в её руках остается только две десятки. — Что ж, господа, я так понимаю, вы теперь будете жить там вдвоём? В таком случае вынуждена предупредить: в моём доме запрещатеся… — Нет, — резко обрывает её Грейнджер, — мистер Малфой пришёл вернуть вам ключи. Он переезжает. … Почти полгода я живу на продавленном диванчике в гостиной у Грейнджер, как её домашний кот Живоглот, ставший к этому времени столь старым и облезлым, что я с тоской вспоминал, сколько лет прошло с тех пор, как он появился у неё. … Уже два месяца я работал в Министерстве, занимая крошечный кабинет под лестницей. Работа бумажная. Ничего необычного и сложного — простая статистика. Почти без колдовства. А ещё мы с Грейнджер завели привычку выходить на прогулку по вечерам. Странное дело, ведь общих тем у нас так и не прибавилось, по большей части мы молчали, и каждый думал о своём, но я знал: если задать ей любой вопрос — непременно получишь ответ — эта девушка знает всё. Тот вечер ничем не отличался от прошлого и того, что был неделю назад, разве что в город пришла самая настоящая жара. Грейнджер шла рядом и пила кофе из бумажного стаканчика. Я беззлобно шутил по этому поводу, а она с лёгкой улыбкой, тонувшей в уголках её губ, убирала свою руку из моей, не позволяя дистанции между нами сократиться ещё больше. — Послушай, а почему ты перестала общаться с Поттером и Уизли? Я думал, что вы встречаетесь с Роном. Мне казалось, что она не станет отвечать на такой вопрос, да и не понял сам, к чему мне ответ на него. Просто странно было видеть, как при встрече в коридорах Министерства Магии, бывшие близкие друзья Поттер и Грейнджер безразлично кивают друг другу и, не произнеся ни слова, расходятся в разные стороны. Что касается Рона — его она вообще старается обходить стороной. Грейнджер замерла на несколько мгновений, будто раздумывая, и все же заговорила: — С Гарри мы не в ссоре. Но с тех пор, как война окончилась, что-то мешает нам общаться, как раньше. Мы не можем оставаться друзьями, слишком разнятся наши взгляды на то, как должен быть устроен мир. К тому же он теперь человек семейный, и нет у нас общих тем, мест для встреч. Поросла травой тропика в детство. Разные мы. Я, конечно, понимал, что она не договаривает, но никогда не настаивал. Мне было достаточно и таких ответов. — А Уизли? — напомнил я. — С Роном мы действительно встречались. В школе. Потом расстались… хотя… ты честен со мной и имеешь право знать правду: Рон бросил меня, когда я начала пить. Не сразу, конечно… Грейнджер заметно погрустнела и прибавила шаг: — Пойдём домой, — предложила она, — уже темнеет. Завтра рано вставать. — Но я ни разу не видел тебя пьяной с тех пор, как поселился у тебя. Ты, возможно, преувеличиваешь. — Твое присутствие сдерживает меня. Я понимаю, что не должна провоцировать тебя. — Провоцировать на что? — не понимаю я. В этот момент сзади раздается резкий сигнал, и мимо на приличной скорости проносится роскошный белый автомобиль. Машина резко сворачивает к обочине и тормозит, подняв в воздух серое облако. Пыль оседает на лощёном глянцевом боку. Мы с Грейнджер, не сговариваясь, останавливаемся. Дверь автомобиля распахивается, и из салона появляется массивная тёмная фигура. И уже в следующий миг я удивленно вопрошаю: — Блейз? Забини направляется ко мне, приветственно раскинув руки. — Малфой! Вот так сюрприз, дружище! Вот уж кого не ожидал здесь увидеть! — Здесь? В Лондоне? — я ловко уклоняюсь от объятий и протягиваю руку. — Было бы гораздо более странным встретиться в песках Сахары, не так ли? — Нет, я не то имел ввиду, но чертовски рад, — он крепко жмёт мою руку. — Просто в последнюю нашу встречу ты был не совсем здоров. А сейчас выглядишь просто прекрасно. — Угу, — киваю я, лихорадочно соображая, как можно побыстрее избавиться от Блейза. А тот разворачивается к открытой машине и что есть мочи кричит: — Пэнси, посмотри, какие люди. Сам Драко Люциус Малфой, собственной персоной. Из пассажирской двери возникает массивная фигура, издали напоминающая дементора, по недоразумению, нарядившегося в белое. Паркинсон подходит к нам, и я вижу, что это не мантия, а длинное белое манто из дорогого меха. Пэнси немного поправилась, но ей это к лицу. Выглядит она, конечно, роскошно и даже лучше. Дорого, модно и пахнет здорово. Вот только во взгляде её хорошо знакомый оттенок безумства. По искривленной линии губ понимаю… она под кайфом. Как и Блейз. По Забини вообще хорошо заметно, что парень он всё-таки подсел на наркоту, что, впрочем, не удивительно. И пусть до того дна, до которого я дотронулся, им обоим ещё далеко при их деньгах, энергии и связях, но это уже далеко не те Забини и Паркинсон, которых я знал раньше. Пэнси стояла и смотрела куда-то сквозь меня, в пространство, и только тут я спохватился. Грейнджер. Оборачиваюсь. Стоит у изгороди, отделяющей пешеходную дорожку от городского парка, и теребит подол своего платья. Маленькая, худенькая, как травинка. Я впервые вижу ее такой растерянной, когда эта отважная девчонка не знает, что говорить. И тогда я шагаю к ней и беру за руку, чуть притягивая к себе. Блейз, наблюдающий эту сцену, хохочет в голос. Пэнси продолжает бессмысленно таращиться в пространство перед собой. — Оу, Малфой, — сквозь смех выжимает Забини, — какая у тебя девушка. Лучшая ученица Хогвартса, главная заучка всех времен и народов Гермиона Грейнджер. И давно ты переключился на гриффиндорок? Чувствую, как крепко сжимают её пальцы мою ладонь, и наблюдаю, как правая рука девушки тянется к карману и ложится на палочку. — Брось, Драко, оставь её здесь, пусть гуляет себе. У нас с Пэнси сегодня праздник. А завтра, ты знаешь, он продолжится. Так вот, мы приглашаем тебя в наш скромный экипаж. Поехали, отметим встречу. Я очень тебе рад. — Спасибо за приглашение, но я предпочитаю остаться здесь, — твердо говорю я. — Уверен, вы с Пэнси прекрасно обойдетесь и без меня. — Грязнокровка оказалась ласковее меня? Драко, я был уверен, что мы неплохо проводили время, — Забини карикатурно облизывает верхнюю губу, показывая всем присутствующим, КАК ИМЕННО «мы неплохо проводили время». И это становится последней каплей. Мой кулак плотно впечатывается в его скулу, и в то же время я вижу, как задыхающаяся от гнева Грейнджер выхватывает палочку. Тёмные глаза наполнены ненавистью, и она способна наплевать в этот миг, что мы находится в центре маггловского квартала. И я сам забываю обо всём: о Забини, сыплющим проклятьями с земли, куда его отправил мой хук, о статуеподобной Паркинсон. Я ловлю тонкое запястье Грейнджер и выворачиваю её руку, крича: «Нет, оно того не стоит, остановись»! Гермиона едва переводит дыхание, когда Забини поднимается с тротуара. Брезгливо отряхиваясь и сплевывая кровь с разбитой губы, он шипит: — Вы оба еще об этом пожалеете. И ты, Малфой, и ты, грязная тварь. Он толкает бессмысленно улыбающуюся Пэнси в спину, и та покорно бредёт обратно к автомобилю. Глухие хлопки дверями, рёв мотора, разрезавший тишину позднего вечера и… эти двое исчезают в небытие. Туда, откуда пришли. Грейнджер смотрит им вслед и дышит уже спокойно. — Никто больше не будет обзывать тебя при мне. Вздыхает: — Просто пойдем домой, Малфой. … Она никогда не запирала дверь своей комнаты на замок, просто прикрывала её и всё. Но сегодня она замерла в дверном проеме, будто ожидая чего-то. — Переживаешь из-за того, что сказал Забини? Она отрицательно качает головой, и я верю, что ей наплевать на Блейза, Пэнси и слова, что были сказаны чуть раньше. — Что тогда? Ты странно выглядишь. — Это всё из-за твоих вопросов… по поводу меня и Рона. — Не переживай. Лично я считаю, что он идиот ещё со школьных времён. Поверь, с тех пор я только укрепился в собственном мнении. — Почему идиот он, а не я? — тихо спрашивает она. А я больше не могу терпеть. Потому что это Грейнджер. Потому что она сейчас стоит всего в шаге от меня, и я вижу, как глубоко и редко она дышит. Я шагаю к ней, и в этом шаге вопрос — могу ли я переступить границу её спальни? Границу между нами. Мнётся в дверном проеме и изучает рисунок на ковре под ногами. — Я хотела бы пригласить тебя сюда, но ты уже здесь. И, кажется, за это она злится и хочет оттолкнуть. Вернуться туда, где все было хорошо и знакомо. Она борется и сжимает пальцы, чтобы ударить, оттолкнуть. Но я ловлю их, и это… это так здорово. Между нами пара дюймов — её кулаки в моих ладонях. Губы. И от одного касания она дрожит всем телом. — Мерлин, Драко, что ты делаешь? — Я. Просто. Делаю. Шаг. … — Почему здесь так тихо, Грейнджер? Но она хочет этой тишины, запечатывая мои слова касанием губ. — Пожалуйста. Тонкие пальцы бегут по застежке собственной кофты. Она решительно стягивает её и бросает на пол. Каштановые кудри выводят вензеля скрипичных ключей по плечам, а музыки в этом нет. И тогда я начинаю играть её сам. Простой поцелуй — средняя октава. Язык, губы, снова язык — тихий стон. Она ловко освобождает меня от одежды. Снимая рубашку, Гермиона невольно касается шрамов на запястьях и, зажмурившись, тянет меня к кровати. Узкая старая скрипуха звучит на октаву выше, чем Грейнджер. Я двигаюсь медленно. Слишком тепло, хорошо, так, как давно не было. Она отзывчивая. И на скромные ласки реагирует крайне ярко, наполняя комнату собственным звучанием. Она сама, как ни разу не спетая песня, где слов я не знаю, могу лишь подбирать нужные ноты пальцами. Красивая… эта мелодия, что получается у Грейнджер. Лучше всех, что я слышал раньше, но понимаю я это только теперь, наблюдая странное явление в ее карих очах. Вы когда-нибудь видели солнечное затмение в человеческих глазах, когда вместо стона она резко выгибается в моих руках, и робкую полосу заката тёмной радужки поглощает черный диск зрачка? Я завершаю эту мелодию на самой низкой октаве, и это мой собственный стон. Я благодарен. Она напомнила мне, кто я на самом деле. Утро. За ночью приходит оно. Теперь всегда, как это было тысячи лет до нас и будет, когда мы уйдём. Я верю. А Грейнджер безмятежно спит на моём плече, своей рукой обвив мою талию. И нет неловкости в её наготе и в том, что сильнее хочется прижать её, пригладить волосы. Но я лежу тихо, боясь разбудить, и заворожено наблюдаю за ее сном. Шевелится, и, пользуясь этим, я откидываю пряди с её лица. Она совершенна, когда просыпается. Открывает глаза и не торопится отстраниться, укрыться. Она тихо проводит ладонью по моей груди и прикасается к ней губами. — С добрым утром, Грейнджер, — тихо приветствую я. — С добрым. Вдруг она легонько отталкивает меня и вскакивает с постели. Наспех прикрывшись, она вынуждает сделать меня то же самое. — Что-то случилось? — вопрошаю я. — Я совсем-совсем забыла. Отворачивается, выдвигает ящик прикроватной тумбочки и долго копошится в нём. Наконец нашла и, взяв, возвращается в кровать. Садится рядом и протягивает мне что-то, крепко зажав в кулаке. — Только ничего такого не подумай, Малфой. — Хорошо, — отзываюсь я, открывая сжатые пальцы, словно крышку импровизированной шкатулки. Там на розовом бархате девичьей ладони кольцо. Хорошо мне знакомое — семейный артефакт семьи Малфоев, то, что я носил ещё обучаясь в школе. Подарок отца. — Откуда оно у тебя? — улыбаюсь я и тут же хмурюсь, понимая. — Ты украла его? — Оно лежало в архиве с теми вещами, что нельзя отнести к вещественным доказательствам, но и продать, по какой-то причине не захотели. Наверное, оно должно вернуться к тебе. Поэтому и ждало, пока за ним приду я. Кольцо это дорого мне, потому что напомнило о той старой, счастливой жизни. Я надел его на палец, любуясь драгоценным предметом, но тут же стянул. — Ты не рад? — удивляется Грейнджер. — Нет, ты не правильно поняла. Как раз наоборот. Впервые за долгое время я спокоен. — Тогда почему ты не наденешь его? — Просто хочу, чтобы его носила ты. — Но ведь это символ вашего рода. — Вот именно, Грейнджер. Знак моей фамилии. — Ты делаешь мне предложение? … И снова море. Вот только возвращаюсь я сюда не один. Я трезв. И в этом свете волны показала мне она. Не только море, но и небо. Каким оно бывает на рассвете и закатах. Хотя зачем все это, когда в моей руке рука Грейнджер, и она обещает мне, что я нужен ей больше, чем она мне. Это ложь. Но я рад, что она упрямо заставляет меня верить в это. Я счастлив, что не одинок здесь, и в любой момент могу коснуться её непослушных волос, зарыться в них лицом, спасаясь от холодного ветра. — Какое странное место для свадебного путешествия, — удивляется хозяйка гостиницы, где мы были едва ли не единственными постояльцами, — сейчас не то время года, чтобы гулять по прибойной полосе. — Здесь небо тонет в море, — отвечал ей я, про себя, добавляя, — но это не страшно, ведь вместо неба у меня есть Грейнджер.