Там, где остановилось время

      Дилан смотрит на лиловую туманную дымку, за которой скрывается перекошенный на один бок деревянный дом из его прошлого, и как-то чересчур тяжко вздыхает для того, кто решил оставить исследования о Багуле и его слугах. Ему уже пару месяцев как двадцать пять лет. Казалось бы, порог глупого страха и тяжелого детства уже остался за все еще угловатой спиной, но одно противное до ужаса желание, превратившееся, скорее, в навязчивую идею, так и не отпускает его из своих цепких когтистых лап.       Заброшенная церковь, залитая изнутри кровью невинных, невольно приковывает взгляд усталых карих глаз даже спустя столько лет своеобразной «каторги». Смотреть на это место оказалось слишком уныло и тоскливо. На мгновение юноша даже смог вновь увидеть потрескивающий, подобно сверчку, прожектор, серые, размытые кадры, «покрытые трещинами», и фильм мальчика-призрака, которого он так и не смог забыть.       Признаться честно, раньше Дилану казалось, что это место было куда… живее, что ли? Душа молодого человека была в смятении — каким же таким мистическим образом ноги принесли его бренное тело сюда? Почему он снова оказался в порочном кругу ехидно скалящейся тьмы и ночных кошмаров? Ведь сам парень давно перестал быть одним из звеньев этой крепкой цепи, верно?       Испуганный мертвой тишиной ветер стремглав пробежался по жухлой траве неестественного оттенка, шаловливо дернул одного из братьев за каштановые патлы и спешно скрылся с «места преступления». Напряжение вперемешку с тревожным ожиданием застыли в тяжелом пространстве мыльным пузырем. Спертый сильной подвальной затхлостью воздух с непривычки резал Дилану легкие и гортань, а туман, уже лежавший на небольшой полянке пушистой шапкой, почти что ласково оглаживал кончики пальцев.       Юноша отчетливо понимает — он оказался в месте, где навсегда застыло время. Необычный непрочный мирок, сотканный из множества осколков кривых зеркал, которые только искажают реальность. Калечат ее, но никак не могут передать истину. С тихим горьким смешком Дилан невольно отмечает, что он стоит на грани острого лезвия босыми ногами.       Так и не догоревшее до конца дерево, которое персональный спаситель его семьи использовал в качестве этакого катализатора к грандиозному пожару, застыло уродливым истуканом, задрав больные, почерневшие от сажи руки-ветки вверх, к непроглядному свинцовому небу. Языки пламени были похожи на небрежно нанесенные на холст мазки краски, которые нужно разбавить водой. Оранжевые всполохи тоже замерли здесь неуместными пятнами. Странно лишь одно — «завеса» все еще оставалась живой.       Интересно, его дорогой младший брат Зак тоже блуждает где-то здесь безмолвной тенью с надломленным стержнем внутри? Новый смешок вырывается из грудной клетки, и Дилан смело шагает вперед. То время, когда он боялся встретить на пути несчастных, покалеченных все тем же измерением детей, прошло.       Стоит ему только вступить на разбитые неровный ступени, как с неприветливого хмурого неба крупными хлопьями-снежинками начинает спускаться пепел, — остатки обуглившихся надежд и жизней. Завораживающе красиво и мерзко одновременно. Неподалеку, прямо над изгородью, завис большой деревянный обломок, каким-то странным образом оказавшийся над всей хлипкой конструкцией. Мелкие щепки «плавали» рядом.       Дверная ручка поддалась на удивление легко, а сама дверь приветливо распахнулась без единого скрипа. Звук тоже канул в недрах персонального небытия царствования Багула.       На деревянных, прогнивших насквозь досках лежит вековой слой пыли, мгновением позже вглубь полуразрушенного здания уже тянется забавная, на первый взгляд, вереница следов от мужских мокасин. Заглядывать в комнаты Дилану не интересно, первоначальной целью был и остается подвал. Именно в нем скрыт символ страданий приведений.       Но есть ли какой-то смысл помогать тем, кто давно сгинул, растворился в белесой дымке за стенами обители или просто ушел? Вот и парень не видит, но почему-то упрямо поднимает крышку люка — на этот раз без всякой натяги. Ступени все такие же скрипучие и ветхие; один неосторожный шаг — и ты погребен заживо. Но юноше несказанно везет спустится с целой шеей, в общем, как всегда.       — Давно не виделись… ребята, — он хрипло кидает прикипевшую к языку фразу в пустоту, и на секунду даже становится легче. Слова натыкаются на безликость и равнодушие заплесневелых стен и возвращаются обратно к своему незатейливому хозяину.       Призраки давно покинули это место. Кому как не Дилану об этом не знать. Массивный сундук с внутренними кандалами чужих душ стоит нетронут и одинок. Гордый и неприступный, как сам великий Багул. Экрана напротив уже нет, только темная, размытая подтеками стена. Жаль, искренне жаль. Пожалуй, именно сейчас юноша бы не отказался от парочки фильмов-ужасов в чудаковатой компании мертвецов.       Начать методично рыться в «складе» убийств маленьких детей — дело принципа, перевернуть там все вверх дном — обычная привычка. Длинные пальцы Дилана с неким садистским удовольствием перебирают запечатанные металлические коробочки с пленками, складывая их в небольшую пирамиду тут же, на ледяном полу.       Молодой человек хмыкает. Надо же, ноги озябли даже через плотную обувь, прямо как в детстве. Не хватает только жуткой навязчивой мелодии, издаваемой музыкальной шкатулкой, которую ради шутки подарил ему проказник-Зак.       Внезапно руки натыкаются на дне на что-то шершавое, приятное на ощупь и, кажется, слегка отсыревшее. Осторожно вытащить вещь снизу и не порвать тонкий лист бумаги — почти что подвиг.       Дилан смотрит на неожиданную находку с нескрываемым интересом и толикой былой наивности во взгляде. Да, пусть молодой человек и не знает, что он снова забыл в этом чертовом доме с детьми-привидениями, которые чуть не сгубили всю его семью, но он определенно чувствует — здесь осталось что-то важное.       И вот, еще один не менее удивительный и несколько приятный факт, собственная работа — весьма старый, выцветший в сундуке с пленками портрет Майло — все еще лежит там, где он его и оставил.       — Красиво, — спокойная констатация сзади заставляет Дилана неосознанно вздрогнуть и слабо повернуть голову на неожиданный звук, разбивший долгий застой. — Не говори, что вернулся только ради того, чтобы забрать его, — интеллигентный юноша, бледный, как диск луны, стоит аккурат за плечом старого знакомого и смотрит до ужаса проникновенно.       — Обычно, при встрече принято здороваться, — хмурится Дилан и про себя отмечает, что раньше делал точно так же. Интересно, заметит ли негласный лидер бывшей банды Багула, как он вырос? Как окрепло его тело, голос стал ниже, а неуверенность отступила?       Но в зеленых блеклых глазах Майло была лишь бесконечная скорбь и пока еще не угаснувший от безумия огонек понимания. Он оставался таким же молодым, уравновешенным и не по годам мудрым в своих поступках, решениях и словах. Мальчишка все еще носил грязно-серую жилетку и синеватую рубашку, точно такие, какими их изобразил на своем рисунке юноша. Даже злосчастная тень падает идентично.       Дилан запоздало вспоминает, что время не идет.       — Привет, Дилан, — расслабленно кивает Майло, и уголок его бескровных губ несмело приподнимается в неком подобие улыбки. — Почему ты никогда не показывал мне этот портрет? — как обычно бесстрастно интересуется он и осторожно заглядывает молодому человеку через плечо. Ответное приветствие было нагло проигнорировано.       — Почему не ушел вслед за всеми? — немного резче, чем надо было, раздраженно спрашивает Дилан, едва удерживая себя от того, чтобы не начать шипеть, как кобра. Сердце как-то болезненно сжалось при виде этого собранного ребенка, а затем со всей силы ухнуло куда-то в бездну. Злость неожиданно ударила в голову стрелой, хотя Майло не давал ему никакого повода.       — Знал, что ты придешь забрать свою картину, — пожимая плечами и неловко отводя взгляд.       Он пришел попрощаться, прежде чем навсегда исчезнуть в проклятом тумане, лишившись последней частицы души человека, который бы смог его спасти.       Беспомощный, подавленный, сломленный, но все еще царственно спокойный.       Бесит, аж до зубного скрежета. Но он всегда был таким, ведь так?..       Сейчас уже взрослый, успевший хлебнуть горя по самые гланды Дилан смотрел на потерянного Майло и усиленно пытался сглотнуть комок в горле. Только сейчас он наконец смог разглядеть то, чего не видел прежде. Кожа на щеках, шее и в районе запястий тускло переливалась прозрачным облаком, слабо мерцая. Черные тени залегли над практически мертвыми глазами, а он ничего — улыбается. Вот только юноша видит, вернее, теперь видит застывший болезненный страх в чужих глазах.       И от всей этой ситуации, от злой насмешки интриганки-судьбы становится как-то жгуче горько на душе, причем настолько сильно, что Дилану показалось, как на языке осел физический вкус этой самой горечи.       Майло осторожно присел подле своего старого знакомого и с опаской взял в подрагивающие руки бумагу с собственным изображением. Его сухие, потрескавшиеся губы что-то неслышно прошептали, а слабеющие с каждым мгновением фаланги пытались сильнее вцепится в бумагу, будто она была спасательным кругом. При каждом неосторожном движении Дилан с потаенным трепетом ждал, что сухая кожа призрака осыпется, как штукатурка в домах, или с чавканьем разорвется, развалится белыми ломтями, похожими на перхоть, и пред ним останется лишь горстка золы, да мальчишеская одежда.        — Не жалей меня, я сам виноват, — без всякого удовольствия, со злой насмешкой над собственной глупостью обронил Майло и тряхнул головой с редкими седыми прядями. — Скажи честно, Дилан, зачем ты пришел? Если хочешь узнать о НЕМ, то у тебя мало времени. Скоро от моего голоса останется лишь эхо, да и оно затеряется среди мусора в церкви.       — Кто сгинул первым? — совершенно нетактично интересуется молодой человек, впялившись усталым взором в откинутую назад крышку сундука. Кусать себя за язык он не собирается, сейчас важно другое…       — Кажется, Эмма, а, может быть, и Тед. Я уже не помню лиц, — честно признался бывший лидер призраков и неожиданно прижался к боку Дилана в поисках долгожданного тепла. Он уже успел забыть, что потусторонние сущности не мерзнут в принципе.       Юноша не возражал. Оставалось только мягко опустить руку на угловатое мальчишеское плечо и чуть сильнее прижать к себе ледяное тело. Сердце у Майло не билось, а легкие давно не вкушали запах кислорода, но, почему-то именно сейчас всего этого и не хватало им обоим.       — А мое лицо, стало быть, не забыл.       — Нет, — покладисто, укладывая голову на чужую руку. — Ты особенный, Дилан. Даже сейчас, когда повзрослел, смог спокойно пройти в мертвую обитель. А мы не смогли переступить линию изгороди, смешно, правда?       — Сколько тебе лет, Майло? — внезапно спрашивает молодой человек, руководствуясь каким-то неуместным порывом. Он не знает, что еще можно сказать черноволосому мальчику в последние минуты его существования. От этого становится больно.       — Я старше тебя, — просто отвечает он и шумно втягивает носом ненужный воздух. — Нарисуешь меня как-нибудь человеком, когда все же решишь уйти, — тихо просит Майло и медленно опускает портрет на пол.       — Обещаю, — сжато, сквозь зубы и удушье в горле из-за внезапно выступивших слез на карих глазах. — Обещаю.       — Ты странный человек, но… Спасибо.       …Дилан смотрит на лиловую туманную дымку, за которой скрывается перекошенный на один бок деревянный дом из его прошлого, и как-то чересчур тяжко вздыхает для того, кто пришел всего лишь проститься с призраком по имени Майло. Испуганный ветер лениво колыхает красочное изображение в мужской руке, так и норовя вырвать из цепких пальцев грязно-серую жилетку.