Перевернувшаяся жизнь.

      Солнце, утренний враг всех невыспавшихся или же любителей спать днем, а не ночью, светило прямо мне в глаза. Почему вчера я не задернул шторы в спальне — ума не приложу, но было уже поздно. Я проснулся. Радости, конечно, в этом не было никакой, скорее уж наоборот. Хотя, имея под рукой Бальзам Кахара, можно было любое утро превратить из адского посланника во вполне приемлемое явление.       Что ж, раннее пробуждение имело свои плюсы. Например, один из них был в том, что можно было до ухода на свою любимую работу как следует подумать. Ну, попытаться.       Мне не давали покоя сны. Нет, не те кошмары, от которых меня так или иначе ограждал сэр Джуффин, совсем нет. И даже не такие, как те, после которых у нас с Меламори все разладилось. В них не было ничего необычного, неприличного или смущающего на первый взгляд. Просто мне снились звезды и Шурф. Я бы не придал этому значения раньше, до того, как наш Паааачтеннейший Начальник отправил нас с ним в Кеттари под видом супругов, но теперь такие сны меня беспокоили.       Выросши в достаточно безрадостном местечке, где все вокруг только и твердили, что желают тебе добра, пока насаживают, как жука на булавку, и хорошо, если не отрывают еще живому лапки, я достаточно глубоко впитал в себя простую, необходимую для выживания истину — пока ты не похож на жука, тебя не нацепят на булавку. Иными словами, чем меньше ты выделяешься, тем тебе же лучше. У меня это неплохо получалось в целом. Ведь тут ничего сложного — работай, где нет ничего необычного, люби женщин (или мужчин, если ты женщина), имей вкусы как у всех, одевайся и стригись как положено и ни в коем случае ни в чем вышеперечисленном не смей сомневаться — тут же на горизонте блеснет булавка. А тогда уже дело случая. Если ты достаточно быстр и силен, чтобы убежать от нее, или имеешь не просто хитиновый панцирь, а пуленепробиваемую броню, то ты настоящий везунчик. Если же нет — добро пожаловать за стекло с металлическим штырем в пузе.       Тут, в Ехо, все было иначе. По большому счету, до тех пор, пока ты не нарушаешь закон и не мешаешь соседям, никому до тебя нет никакого дела. И вот тут-то у меня и начались проблемы. Я начал сомневаться. И, к сожалению, не в своих гастрономических пристрастиях или музыкальных вкусах. Вот потому утром я и полез за сигаретами, чтобы к тому времени, как вылезти в общество, в очередной раз увлечься самого же меня шокирующими мыслями и воспоминаниями.       Девушки мне нравились всегда. Очень нравились. И секс с девушками мне более, чем нравился, и просто проводить с ними время тоже было настоящим удовольствием, даже если после чашки кофе они заявляли «ты отличный друг, Макс, хорошо, что ты есть». Друг так друг. С женщинами дружить немного сложно, но можно: в конце концов, если она говорит, что ты ей друг, значит, она хочет дружить, и нечего выпендриваться, есть и другие, которые, возможно, захотят не просто дружить.       Что же до мужчин… Ох, как тут было все сложно. Стыдно вспоминать даже, как в свои двадцать после пятой стопки (или рюмки, дай Магистры памяти, что мы там пили) чего-то крепкого на каком-то дне рождении я таращился на задницу брата именинника и думал, насколько будет отличаться процесс щипания этой весьма милой пятой точки от щипка за попку моей тогдашней девушки. А уж о том, как в двадцать три, нажравшись до почти полного беспамятства, я полез целоваться к такому же ужравшемуся знакомому… Хорошо, что я этого не помню и знаю только со слов очевидцев того, как мы целовались битых полчаса, пока не уснули почти в обнимку.       И как это называется?       Мои страдания прервал Зов от шефа. Создавалось впечатление, что он сидел там, в своем кресле, читал мысли в моей бедной головушке и жрал попкорн. И плевать, что тут его не водилось. Небось, из Щели ему достать не сложно.       «Макс, прелесть моя, если ты закончил со своими душевными страданиями, утоли, пожалуйста, мои».       Неожиданный поворот. Я внутренне содрогнулся и осторожно поинтересовался: «А что, собственно, случилось?».       «Ничего интересного, в общем-то. Просто мне нужно уйти по очень важному личному делу, а сэр Мелифаро слишком занят, чтобы сторожить мой кабинет»       «Надеюсь, мысли мои вы не читаете?»       «А что, там есть что-то интересное утром?»       «Да нет, но с чего вы взяли насчет душевных страданий?»       «Ты утром всегда душевно страдаешь уже хотя бы потому, что утро. Тебя будет ждать завтрак»       Что ж, звучало заманчиво. «Скоро буду. Минут пятнадцать».       Но любопытство взяло верх, и на работе я был уже через десять минут. Рекорд. Мне было страшно любопытно, куда это Джуффину так срочно понадобилось. Впрочем, любопытство только возросло, когда я оказался в кабинете. Джуффин, кажется, собирался на свидание. Или я ничего не понимал в поведении мужчин. Нельзя сказать, что обычно Почтеннейший Начальник Малого Тайного одевался в лохмотья или мешок из-под картофеля, но на сей раз он действительно принарядился. И, кажется, надушился, хотя это мне, возможно и показалось. Но я благоразумно решил ни о чем не спрашивать.       Было около полудня, когда забежала немного взволнованная Меламори и сообщила, что нам, то есть, тем, кто имеется на нашей половине Управления, стоит срочно заняться каким-то съехавшим с катушек домашним амулетом. Ну, почему бы и нет. Мелифаро не наблюдалось, сэра Кофы тоже, только из кабинета Шурфа доносилось характерное шуршание карандаша по бумаге. И как этот человек может вести бумажный дневник в мире, где есть самопишущие таблички? Впрочем, Шурф может все. «Интересно, а он может голым стоять на кухне и варить камру?» — почему-то промелькнуло у меня в голове.       С амулетом, естественно, мы втроем справились меньше, чем за час, причем большую часть времени то Меламори, то я искали тех, кто попадал под его влияние и перемещал этот дурацкий амулет. А потом Шурф как-то неожиданно оставил нас с Меламори наедине. Сказать, что я почувствовал себя неловко, — ничего не сказать. Но Меламори, похоже, было не лучше. Она стояла, глядя немного в сторону, кусала нижнюю губу и теребила в руках край лоохи. Я уже хотел прервать неловкое молчание, как она первая решилась заговорить:       — Макс, помнишь, перед тем как ты уехал… то вино…       — Конечно, — еще бы я не помнил. Тогда даже вино прозрачно намекнуло, что нам с Меламори правильнее остаться друзьями. — А почему ты спрашиваешь?       — Да просто. Узнать, как ты. Мы редко разговариваем.       — Я в порядке, — нет, в порядке я не был, даже в подобии порядка. Но относительно Меламори я был в полном порядке. — А ты? Выглядишь жизнерадостно.       — Да, есть немного, — девушка смутилась, и скоро мне стало ясно, почему. — Я кое-кого встретила. И он…а, кажется то, чего мне не хватало последние несколько лет.       — Так быстро? Погоди, — до меня не сразу дошел смысл сказанного. — Подожди, она? То есть, ты встречаешься теперь с женщиной? Или я чего-то не понимаю? Ты всегда была… такой? Но как же…       — Макс, Макс, успокойся, вдохни поглубже и не кипеши, — моя бывшая девушка, о которой я, как выяснилось, многого не знал, ласково и дружески улыбнулась. — Я действительно встречаюсь теперь с женщиной. Но это, конечно же, не значит, что ты мне ни капли не нравился и я рада, что от тебя отделалась. Это значит только то, что, кроме мужчин, мне ничуть не меньше нравятся женщины. Так бывает, не смотри на меня так, как будто Арварох открыл. Иногда, правда, одинаково нравятся и те, и другие. Не знаю, как в твоем мире, но в нашем это обычное дело.       Я честно попытался вдохнуть поглубже, но все равно чувствовал себя выброшенной на берег рыбой. Не то, чтобы в моем родном мире не было геев и лесбиянок или я не знал об их существовании. Знал, конечно. Еще бы не знать. О них частенько говорили или шепотом, рассказывая грязные сплетни и всякие гадости, или громко, когда хотели кого-то оскорбить. Но чтобы что-то среднее… Возможно, где-то такие и были, но лично я о таких не слышал ничего.       — Макс? Ты в себе? — в голосе Меламори было столь неподдельное сочувствие, что я невольно отогнал стоящую у меня перед глазами картину двоеженца, у которого и жены друг с другом в отношениях, а он в отношениях еще и с соседом.       — Я не знаю. У меня, кажется, немного мир рухнул. Мне срочно нужно обсудить этот факт с Шурфом, — только отойдя на достаточное расстояние, я сообразил, как в контексте всего разговора прозвучала моя реплика и почему Меламори так понимающе смотрела мне вслед.       Шурф, как и ожидалось, нашелся у себя в кабинете. И, поскольку он всегда был рад меня видеть и поболтать со мной, о чем угодно, от сорта желе в пирожках сегодня утром до проблем мироздания, а я считал его на полном серьезе в буквальном смысле истиной в последней инстанции, я тут же пристал к нему с «объясни».       Лучше бы я этого не делал. Нет, он все объяснил в лучшем виде, и я действительно понял, что к чему, и где в этом всем нахожусь я, и почему я нахожусь именно там, но для моей системы ценностей, вынесенной из мира Паука, пусть и неосознанно, это было маленьким армагеддоном.       На переваривание всего этого у меня была вся ночь. И времени я даром тратить не стал. Вышел на улицу, сел у тайного входа и в который уже раз за сегодня закурил. На небе луны не было, зато были звезды. А в голове все, что мне рассказал Шурф.       Собственно, та простая истина, что я сам себе боюсь признаться в своей, о ужас, бисексуальности, о которой никогда толком и не слышал, в разъяснении не нуждалась. Но лишний раз поставить меня нос к носу с этим фактом следовало именно Шурфу, для полного принятия этой идеи, а не утренним воспоминаниям о пьянках. То же, что я действительно был… вот этим вот, на букву «Б», непонятным, требовало некоторого обдумывания.       Вот, например, одна из моих девушек. Даша. Милейшая девушка. С одной стороны, занималась боксом, с другой — была чуть ли не феечкой. Не знаю, как еще описать девушку, которая каждый день с пяти до восьми ходит на бокс, но при этом чай пьет исключительно из белых красивых чашек с желтыми цветочками и умиляется кошкам и собакам. Даша, когда не смотрела угрожающе поверх красивой чашки с желтыми цветочками, намекая «только заговори, и, каким бы хорошим ты ни был — получишь в нос, я устала», могла говорить почти на любую тему. У нее были забавные черные кудряшки и стройные ноги. Мы встречались больше года, так что о том, было ли между нами что-то не платоническое, очевидно, можно не спрашивать. Конечно, было. Расстались мы по стандартной причине — она решила выйти замуж, но не за меня, а за преподавателя физики из своего бывшего ВУЗа. Было ли мне с ней плохо? Было ли мне с ней скучно? Ни в коем случае. И я действительно страдал после того, как она меня бросила, смирившись, только думая о том, что она взрослый человек и сама может решать и не мне ей указывать. Пусть она и суперинтересная, и умная.       Или Меламори. Оставляя в стороне то, почему мы были вынуждены расстаться, из нас вышла бы, на мой вкус, шикарная пара. Другое дело, обстоятельства сложились так, что этого уже не будет. Но говорить, что я ничуть ее не любил и даже сейчас где-то там, глубоко в душе, не имею немного недружеские чувства к этой потрясающей женщине, было бы ложью.       Если вспоминать что-нибудь о мужчинах, все действительно было сложно. Был у меня одно время друг, еще там, дома. Опустим имена, это не важно. Но дружили мы долго, крепко и весьма близко. Не то, чтобы я засматривался на его задницу или что-то такое, но некоторые наши знакомые девчонки иногда томно вздыхали: «боже, мальчики, вы так переглядываетесь и так близко сидите, так мило дружите, что, не знай мы, что у вас есть девушки, мы бы решили, что вы… ну эти. Так мило». Потом этот друг переехал куда-то очень далеко, не так уж важно, куда, и мы только иногда переписывались. А потом… тадам! Потом он в тех неведомых далях нашел себе парня. Тогда я отнесся к этому философски, здраво полагая, что друг от того, что «стал геем», другим человеком не стал. Теперь же мне было как-то неловко от смутного подозрения, что часть тех милых штучек, на которые девчонки обращали внимание, были своеобразным нереализованным сексуальным напряжением. А ведь это было вполне вероятно.       За вторым примером далеко ходить не стоило. Стоило только мне подумать о втором приемлемом примере, как этот пример собственной персоной нарисовался на горизонте. Хвала Магистрам, не в обычном белом, а в чем-то нерабочем. Иначе неожиданно появившаяся в свете фонаря белая фигура у меня вызвала бы целый водопад ассоциаций до того, как я осознал бы, что это Шурф. Что он тут забыл? Нет, я был вовсе не против общества Шурфа, даже сейчас, но то, что он появился так вовремя, меня удивило.       — Макс, почему ты сидишь на земле, уставившись в пространство? Если второе меня не очень удивляет после нашего разговора, то первое выглядит в любом случае странно.       — Это такой способ постижения истины в моем мире. Садишься на землю, желательно у какого-нибудь административного здания, куришь, выглядишь идиотом, а потом вжик — и все понял.       — И как твой вжик?       — Еще не настал. А что ты тут делаешь?       — Я просто шел мимо, но, увидев такое странное зрелище, не мог не решить, что у меня не слишком важные дела.       Я кое-как встал, зашипев от судороги и ощущения одновременно ватности и тысячи микроиголок в левой ноге. Отсидел. И так, поджимая ногу, и застыл. Вот же проклятые совпадения. Именно так мне все и снилось. Шурф, ночь, звезды, улица и окрестности Дома у Моста. Просто офигительно. Мне снился кучу ночей подряд этот вот момент. Это как, простите, понимать?       — Если твои невероятно неважные дела могут подождать, может быть, ты мог бы помочь мне дойти до кресла? Я ногу отсидел, — никогда не думал, что испорчу потенциально серьезный момент, когда теоретически могла решаться моя дальнейшая судьба, подобной глупостью, считая, что так бывает только в романах.       — Мог бы, почему нет?       С грехом пополам добравшись до кабинета и дважды чуть не сбив косяк, топая почти на одной ноге, я был готов то ли заржать, то ли зарыдать от абсурдности ситуации. У меня тут мир рухнул, а меня ведут под локоть с отсиженной ногой с улицы в кресло. Да еще и ведет тот, кто теоретически является конечной причиной того, что мир рухнул.       Но все же ни рыдать, ни ржать не пришлось, поскольку серьезно отсиженную ногу так просто было не реанимировать, потому я просто растирал ее под строгим взглядом своего друга и искал, чем заполнить неловкое, с моей стороны, во всяком случае, молчание. Ничего в моем обычном стиле в голову не шло. Ну, не все же время быть беспечным шалопаем.       — И что за дела тебя привели в окрестности нашего нелегального Приюта Безумных? — осведомился я, не придумав ничего интереснее.       — Я собирался в книжную лавку. Да, в этой части города они тоже есть и работают достаточно поздно. Но, в принципе, купить книгу можно и завтра.       — Ты не слишком серьезно относишься к тому, что я отсидел ногу? — по моему скромному мнению, отложить покупку книги Шурфа вряд ли мог бы даже конец света. — Я, в общем-то, скоро смогу самостоятельно не только ходить, но и прыгать.       В ответ Шурф только пожал плечами, и одни Магистры знают, что именно он имел ввиду. Мне только оставалось надеяться, что не то, что его второе «я» решило прогуляться, а я подвернулся некстати под руку. То, что Рыбник непременно захочет меня расчленить и сожрать, не вызывало у меня никаких сомнений. Нога наконец отошла, и я осторожно прошелся по кабинету. Икру еще немного покалывало, но в целом все было нормально. Шурф следил за этими передвижениями слишком, как мне показалось, внимательно. Меня это сперва насторожило, но причина оказалась куда более прозаичной, чем я думал:       — Макс, а ты никогда не думал, что можно помочь себе магией и в этой области? — в голосе вечно невозмутимого Мастера Пресекающего Ненужное проскользнул намек на любопытство.       Думал ли я, что отсиженную ногу можно скорее привести в чувство магией? Думал ли я? Да я с детства мечтал, чтобы это было возможно. Но, раз тут меня никто этому не учил, я простодушно решил, что это невозможно. А оказывается, это посчитали чем-то само собой разумеющимся и забыли мне показать!       — Я думал об этом всю свою сознательную жизнь, — предельно серьезно и честно сказал я. — Но пришел к выводу, что это невозможно.       — Как раз наоборот. И с твоим странным методом постигать истину тебе наверное стоит знать, как это делается.       Стоит ли упоминать, что весь остаток ночи меня учили этому простому, даже детишкам доступному фокусу? Иногда я всерьез не понимаю, что со мной не так, и почему-то, что легко, никак не хочет у меня получаться, тогда как безумно сложные вещи получаются как будто бы сами собой. Так утро и сэр Кофа нас и застали — я сижу на столе в самой нелепой на свете позе, чтобы скорее отсидеть ногу, Шурф за этим внимательно наблюдает, а потом, при попытке встать со стола и применить всего лишь первую ступень черной магии, виртуозно падаю, а Шурф меня так же виртуозно и невозмутимо ловит. Очаровательно. Теперь весь Тайный Сыск будет знать, что я редкой породы идиот.       Сэр Кофа, вопреки моим надеждам, не прекратил моих добровольных мучений, а только лишь напомнил Шурфу, что скоро уже рабочий день, чем устроил мне перерыв ровно на пять минут.       И если я думал, что этим падение мнения обо мне у коллег закончится, я ошибался как никогда раньше.       Пришедший незадолго до полудня Мелифаро, заглянувший в кабинет, где я страдал, узрел начало моего грехопадения, а заглянувшая минутой позже Меламори — его конец. Я как раз почти успешно слезал со стола, когда выяснил, что отсидел обе ноги и что они обе отказываются делать то, что нужно мне, а именно, позорно подгибаются и разъезжаются. И как раз, когда левая нога против моего желания отвешивала пинка столу, а правая позорно подгибалась, Мелифаро и открыл дверь. А когда, шмякнувшись и тихо подвывая от не сразу пришедшей боли в сведенных икрах, я валялся носом в плечо сидящего на полу Шурфа с весьма живописно раскинутыми ногами, которые я чувствовал весьма условно, по принципу «болят, значит, где-то тут», заглянула Меламори. Она, к счастью, и увела Мелифаро, застывшего в немом изумлении на пороге, сообщая ему, что, скорее всего, Шурф учит меня лечить отсиженные ноги магией. И на том спасибо.       Если честно, я оказался в полном отчаянии и был уверен, что ничего у меня не получится. Но честно попытался еще раз. Теперь свидетелем моего полного и окончательного провала должен был стать вернувшийся откуда-то безумно довольный Джуффин. Но этого я категорически не мог себе позволить. Если перед Шурфом я мог позориться до бесконечности, понимая, что он даже в глубине души не начнет хихикать, а только в очередной раз покажет, как правильно, то перед Джуффином мне было не столько страшно позориться (как было с Мелифаро, потому что знаю я этого типа, он еще не одну дюжину дней будет мне припоминать, где и как я облажался, если это было смешно и не смертельно), сколько безумно стыдно. Так что отсидев не только обе ноги, но и руку, я все же взял себя в руки и сделал все почти правильно. Почти. Ноги меня на сей раз правда не подвели. Но вот руку пришлось приводить в порядок обычным способом.       Порадовавшись этой маленькой победе, я побрел наконец домой, отчаянно надеясь, что мне приснятся розовые пони или саблезубые монстры с дюжиной голов, но никак не Шурф. Ну хотя бы для разнообразия. Пожалуйста?       Мои мольбы были услышаны. Только немного не так, как я ожидал. Стоило мне уснуть, как меня довольно бесцеремонно разбудили. И зачем Джуффину именно сегодня попала под хвост эта вожжа?       Через два-три дня я, злой, категорически жаждущий спать и хоть немного пожрать сидя, а не бегая по непонятным трущобам, остался наконец наедине со своим ненаглядным одеялком. Но как бы я ни старался, уснуть не удавалось. Стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором почему-то вставали танцующие танго Меламори и Шурф. Стоило глаза открыть, как возвращалось желание уснуть. А перед закрытыми сразу же вставали голые Меламори и Шурф выполняющие акробатический номер на баланс где-то на канате, натянутом на головокружительной высоте. Открываешь глаза… И так до бесконечности. Через два часа мучений я сдался и просто послал Зов Шурфу, надеясь, что он не спит днем. Мои ожидания оправдались. Уже через полчаса друг кормил сонного меня завтраком в моей же гостиной. К его чести, он делал это молча, серьезно и очень сосредоточенно, как будто выполнял жизненно важную миссию.       — Шурф, — наконец окончательно уверившись, что теперь меня всю жизнь при закрывания глаз меня будут преследовать картины одна другой хуже, я предположил, что разговор в лоб ничего в худшую сторону не изменит. — Расскажи мне о своей жене.       — Зачем?       — Потом скажу. Если не усну. Расскажи.       И кто меня за язык тянул? Я не только не уснул, пока он рассказывал, но и узнал в очередной раз много нового. Не каждый день услышишь, что брак лучшего друга — скорее деловое взаимовыгодное соглашение, чем союз с любимой женщиной. Мне стало даже немного неловко. Но слово не воробей. Пообещав сказать, зачем мне это после рассказа, я был обязан это сделать. И не могу сказать, чтобы мне это далось так уж легко:       — У меня есть подозрение, что я в тебя влюбился, и это подозрение меня ужасно смущает. Не потому, что именно в тебя, а потому, что ты не только мужчина, но и вроде как, женат. Пожалуй, будь ты замужней женщиной, я бы меньше смутился, — нервный смех пополам с зевком выдавали мое состояние. Я отчаянно хотел спать, но слишком нервничал, чтобы принять самое логичное и разумное решение, предпочесть сон разговору по душам. Хвала Магистрам, Шурф был намного мудрее меня.       — Макс, я понимаю, что тебе с такими открытиями не до сна, но, поверь мне, если ты сперва хоть немного поспишь, нам будет намного проще разговаривать уже хотя бы потому, что ты будешь соображать чуть адекватнее, чем сейчас, — а еще мой друг отличный маг. Один щелчок пальцами у меня перед глазами — и на меня тут же навалилась накопившаяся усталость, и никакие нервы уже не могли остановить меня на пути ко сну.       Какое счастье, что на сей раз обошлось без сновидений. Проснувшись и еще не открыв глаз, я вспомнил, что перед сном ляпнул Шурфу, и устыдился, как никогда в жизни. А открыв глаза, устыдился еще больше. Я спал в гостиной, укрытый одеялом, на полу, вероятно, там же, где уснул. А за столом в кресле… О, эти сапоги. Безупречно белые.       Я даже не удивился, что хозяин безупречно белых сапог читал и читал что-то похожее на «Мятник Вечности». Что бы еще Шурф стал читать?       — Грешные Магистры, Шурф, почему я на полу, а ты читаешь в моем кресле?       — Потому что ты уснул на пути в спальню и нести тебя в постель я счел менее рациональным, чем нести хотя бы часть постели к тебе. А поскольку ты проспал двое суток, то я счел не менее рациональным проследить, чтобы когда ты проснешься, ты не остался бы голодным.       — Спасибо… Наверное. Шурф, что перед сном я тебе наговорил? Я тогда слишком хотел спать, чтобы себя контролировать, и если я сболтнул что-то лишнее, надеюсь, это не было чем-то непристойным.       — Непристойным? Нет, не было. Так, один странный вопрос и констатация очевидного факта, больше ничего.       — А, ну ладно. Раз у тебя есть завтрак, он ведь у тебя есть? То я твой вечный должник.       — Завтрак у меня, конечно же, есть, — Шурф кивнул на стол, и я, встав с пола, заметил, что там еда. — Но должником из-за этого не стоит становиться.       — А из-за чего стоит? — я начал было свое обычное паясничание, но вдруг окончательно вспомнил, что вчера наплел. — Кажется, я вспомнил, Шурф, что вчера нагородил. И я сам не знаю, как к этому относиться. Вроде как, я и рад, что сказал тебе правду, а с другой стороны, мне ужасно неловко не только что ты узнал, но и что я вот это все чувствую.       — А с третьей? У тебя всегда больше двух сторон.       — С третьей и с четвертой одновременно, если бы я имел наглость думать, что у меня есть какой-то шанс, мне нужно было бы еще хотя бы пару лет привыкнуть к тому, что я нормальный и мне не стоит прикидываться мертвым, как только чувствую что-то непривычное.       — В целом, я понимаю, о чем ты говоришь, — Шурф убрал книгу и устремил на меня взгляд, каким смотрят, думая больше о будущем, чем о настоящем, которое связано с собеседником. — Но не бери в голову. Если я на чем и настаиваю, то только на том, чтобы после двухсуточного сна ты поел. Хотя бы выпил камры и съел печенье, если особенно не голоден.       Мне показалась странной уклончивость друга, но я послушно взялся хотя бы за камру. «Интересно, что на самом деле Шурф думает об этом всем? То, что он сам… такой, это понятно, он говорил, но что он думает на мой счет по этому поводу?» — размышлял я, пытаясь пить камру.       Пить камру слишком долго у меня не вышло. Возможно, то время, пока я спал, Шурф гонял от моего спящего тела Джуффина палками и тапками, но когда я проснулся, обязанности свалились на меня почти сразу. После первой же кружки в голове объявился Джуффин, сообщивший, что сегодня вечером мне от работы будет не отвертеться. Только этого не хватало. Пришлось поспешить и еще до того, как прикончить завтрак, сбегать срочно окунуться в воду. В целом, я любил свою работу. Но иногда она была совершенно некстати.       — Шурф, — стоять и спешно дожевывать завтрак с мокрыми волосами было в некоторой степени нелепо, учитывая то, что я планировал сделать. — До того, как я отправлюсь услаждать взгляд Джуффина своей недовольной физиономией, у меня к тебе есть два дела.       — Два? Интересно, каких?       — Первое исключит у тебя всякую возможность пойти сегодня вечером в книжную лавку.       — Надеюсь, оно не будет включать в себя нарушение закона? Иначе я столкнусь с неразрешимой дилеммой.       — Ну что ты. Всего лишь хочу в некотором роде пригласить тебя на ужин. Только не в трактир.        — В некотором роде — это как? Предполагается сидеть и неотрывно смотреть на еду?       — Нет, но ужин предполагает вечер, а я предлагаю совместный прием пищи где-то около полуночи. Если ты, конечно, не настаиваешь, что в такое время необходимо спать.       — Не настаиваю. А второе?       — Второе… — я замялся, не зная, как бы сказать, что мне ужасно хочется его поцеловать, но я безумно стесняюсь. — Если, конечно, супружеская измена не встанет тебе поперек горла…       — Моя жена как раз вчера уехала в Тулан к своей давней подруге. И когда я говорю «к подруге», я подразумеваю нечто такое, что намекает на истинную причину, почему у нас нет детей и почему супружеская измена в нашем браке не может случиться.       — Только не говори, что эта подруга для нее значит больше, чем муж во всех смыслах.       — Не говорю, — мне даже показалось, что уголки губ у Шурфа сложились в подобие улыбки. — Думаю, об отношениях моей формальной жены и ее подруги лучше без кого-то из них не говорить. Но если ты ведешь разговор к тому, что хочешь меня поцеловать, то лучше бы тебе поспешить, а то сэр Джуффин мне уже намекает, что еще немного, и он организует спасательную операцию.       — Я не… А, черт с ним, — я махнул на все рукой и решил подумать о всем, что у меня в подсознании творится, как-нибудь в другой раз, и, подойдя к все еще сидящему Шурфу, без зазрения совести и с лишь незначительными сомнениями, поцеловал его. Не то, чтобы это был такой уж невероятный и страстный поцелуй, я нервничал, как школьник при первом поцелуе, потому что в каком-то смысле это был первый поцелуй с мужчиной, когда я не был упорот до состояния полной неадекватности.       Да и длился он не так уж долго. И не потому, что Шурф был категорически против, он-то как раз не возражал. И не в том дело, что мне не понравилось. Дело было исключительно в моем смущении и окончательным признанием того факта, что геем, я, конечно, не был, но чем-то почти, пожалуй, был без сомнения. Но назвать своим именем это «почти» у меня пока не хватало духа.       — Итак, — начал я, а ничуть не смущенный поцелуем Шурф буквально на пол-градуса поднял бровь. Левую. Пожалуй, верх эмоциональности. — Я полагаю, что это значит, что ты не станешь возражать, если твой полуночный ужин будет подразумевать побег с работы?       — Это значит, что я даже предложу тебе, куда бежать. На любой морской берег по твоему выбору. Но я должен подумать насчет всего остального и того, какие у нас теперь будут отношения.       Где-то через дюжину дней мы с Шурфом то ли завтракали, то ли ужинали где-то на рассвете, в каком-то трактире после того, как полночи топтались в мое рабочее время по улицам. Казалось бы, меня ничего удивило бы. Но нет. Я заметил, как раз после второй кружки камры, что в трактир вошла никто иная, как Меламори, под руку с какой-то высокой худой женщиной с серебристым облачком волос на голове. Она, конечно же, нас заметила и направилась со своей спутницей прямо к нам.       — Доброе утро, Макс! Сэр Шурф. Это леди Теххи Шекк, о которой я говорила.       — Вижу Вас, как наяву, сэры, весьма о вас наслышана, — очаровательно улыбнулась женщина. — Меламори любит поговорить о работе и теперь мне это ничуть не удивительно: работая с такими замечательными людьми, поневоле полюбишь работу.       Я честно не знал, что сказать. Моя жизнь буквально встала с ног на голову. Но кто говорил, что это так уж плохо?