Котики-наркотики

Бледные дрожащие пальцы с силой сжимают кран и проворачивают его с противным скрипом. Тот кашляет, хрипит, пару раз плюется и выдает тугую струю желтоватой ржавой воды, под сильным напором ударяющуюся о покрытое трещинами дно ванной. Акутагава собирает мысли в кулак, сосредотачивается, фокусирует взгляд на проклятой затычке, которая уже, кажется, непригодна к использованию, но пытается заткнуть ей отверстие в ванной с тем же упрямством, с каким затычка выскальзывает из его пальцев. Наконец, вода недовольно булькает, душераздирающе подвывает и перестает уходить, заполняя собой ванную. Здесь должна быть фраза типа: «Ну вот и все, прощай этот бренный мир» или предсмертная записка суицидника, вроде так это делается? Увы, оригинальностью и красивым почерком Акутагава не отличался. На данный момент, его мутило, перед глазами слегка плыло, словно он внезапно махнулся местами с каким-нибудь очкариком со зрением минус два с половиной и забыл взять у него очки, дико хотелось пить. Но никаких записок писать не хотелось. Он залез в ванную прямо в одежде – только ботинки снял, лакированные, довольно дорогие, пусть и старые. Чуя расстроится, если их испортить. Вода оказалась ледяной, но тело среагировало на это вяло и как-то совсем запоздало – в последнее время Акутагава начал замечать, что после приема наркотиков нарушается терморегуляция – то он в шарф кутается в теплую погоду, то раздевается под ледяным дождем, потому что душно. Акутагава не мог сказать, хорошо это или плохо. Это был факт. Белая рубашка мгновенно намокла, прозрачными тенями облегая тело, и Рюноске на мгновение испугался собственных кружевных рукавов, маленькими медузами плавающих вокруг его запястий, задевающих ладони и путающихся в пальцах. Мысли то были неясными, расплывчатыми, мутными, эфемерным туманом наполняющими сознание, то резко прояснялись, становились настолько четкими, буквально печатным текстом читаемыми перед глазами, что это резало взгляд, вызывая мигрень. Это было не нормально. Но Акутагава привык. Он сделал глубокий вдох и с головой погрузился под воду, чувствуя, как закладывает уши. Открыл глаза, жмурясь и чувствуя, как грязная хлорированная вода жжет, словно разъедая темную радужку, затем проморгался и, наконец, смог смутно видеть хоть что-то сквозь мутную толщу воды. И свободно выдохнул, позволяя себе расслабиться, больше не ощущая сопротивления холодных мокрых объятий и наблюдая за стремительно поднимающимися вверх пузырьками воздуха. Каждый из них, словно устаревшая, пожелтевшая от времени фотопленка, заключал в себе до боли знакомые размытые кадры. Наблюдать за ними, словно просвечивая на электрический свет, всматриваясь в мельчайшие запечатленные моменты, было интересно. Когда начинал их различать.

***

Акутагава ненавидел осень – золотую, сухую, теплую, с ее характерным запахом сухих листьев, холодного дождя и необоснованной тоски. Терпеть не мог тепло, плед, горячий чай с корицей и долгие бесполезные размышления вечерами у подоконника. Будто ему заняться больше нечем. Не любил переполненные автобусы, ворчащих старушек, вечно требующих уступить им место, постоянно плачущих маленьких детей. Просто не любил людей. Даже ненавидел порой. Точно так же, как ненавидел себя, свою жизнь и вообще весь мир вокруг себя. А еще больше Акутагава ненавидел Ацуши Накаджиму. Он не мог сказать, за что. В конце концов, он даже не знал его лично – лишь видел часто в стенах родной сердцу ненавистной школы. Накаджима был всегда, везде и во всем – не лучшим, далеко не лучшим, но мелькал так часто, что в глазах, казалось, скоро зарябит. Он был миловидным, мягкосердечным, старательным и отзывчивым. Вполне благополучный мальчик, как выяснилось, все детство проживший в приюте, за что почти все кругом проникались к нему жалостью и сочувствием. В то время как его, Акутагаву, опасались, игнорировали, оскорбляли, либо нарывались. Накаджима был ангелочком, белым и пушистым котенком, солнышком, святым из святых, строил из себя дружелюбного ко всем, скромного, застенчивого парнишку и, кажется, совершенно не понимал, как же сильно это бесило! Этот глупый слишком правильный мальчишка начал дико раздражать с первого же их знакомства – когда, наслушавшись слухов о парне из старшей параллели, он просто подошел к нему и сказал, что принимать наркотики – это плохо. Вот так, просто, притворно понимающе, с такой выбешивающей наивностью, словно он ожидал от него, что тот так же просто и легко согласится и перестанет быть изгоем общества. Придурок. Малолетка. Да что он понимает? Пусть шагает лесом и ищет таких же наивных идиотов, как он сам, а к нему не лезет! Этот хренов комок позитива Рюноске ненавидел уже за то, что он занимает большую часть его мыслей. Он думал. Думал о нем каждый чертов день, когда по дороге в школу мельком скользил взглядом по лицам проходящих мимо людей, невольно выискивая среди них знакомые золотисто-фиолетовые глаза. Без зазрения совести отвлекался на уроках, безуспешно пытаясь прогнать навязчивый образ блондина, который опять бессовестно лыбился ему всю перемену, и раздраженно прокручивая в пальцах ручку. Нет, не вздыхал о нем, как мечтательная девчонка. Скорее, прокручивал в голове вариант за вариантом – один подробнее другого – убийства чертового святоши и тихо радовался, что никто в его классе не умеет читать мысли. Акутагава не уставал сравнивать их – чем бы он ни занимался, стоило одной лишь – какой угодно! – мелочи зацепить его внимание, напомнить о блондине, парень отвлекался, строил бесконечные логические цепочки, связи, затем сам же опровергал их, разрушал и злился, с каждым разом все сильнее и дольше. И злость эта никуда не исчезала – копилась внутри, терпеливо и долго, все росла и формировалась в тугой клубок сильных чувств – абсолютно противоположных, разрывающих на части, обуславливающих тяжелый внутренний диссонанс. Ацуши был светом. Чистейшим светом – невинным, не оскверненным, и, казалось бы, испытавшим столько боли, унижения, предательства, а оставшимся преданным людям. Накаджима умел доверять, сочувствовать, помогать. Акутагава не умел. Именно поэтому скалился, как раненый испуганный зверь, стоило только этому святоше пройти в радиусе десяти метров от него, шугался, глухо рычал, забивался в самый дальний угол класса и забивал на все, ограждая себя от внешнего мира тихими басами музыки. Ацуши был светом, а свет, как известно, отталкивает тень – если вовремя не спрятаться, свет разрушит тень, поглотит ее, растворит в себе, и та исчезнет. Акутагава был тенью, даже хуже – тьмой. Абсолютнейшей тьмой, потому что жизнь его была в абсолютнейшем дерьме. Он опасался Ацуши на интуитивном уровне, стараясь даже не пересекаться с ним, не говоря уже о том, чтобы вступать в какие-либо приятельские отношения. Этот свет ослеплял, до боли, до слез резал глаза, но, одновременно с этим, неизбежно притягивал. Акутагава ненавидел Ацуши, но при этом он ему дико нравился. Только вот сам Ацуши так не считал. С того самого момента, как Накаджима начал замечать на себе косые взгляды темных глаз с залегшими под ними синяками, он не испугался и даже не начал ныкаться по углам – просто задумался, чем вызвано такое внимание к его скромной доброжелательной персоне. Но, как выяснилось, спросить прямо было мало – таких матов, с которыми его весьма изощренно и даже в какой-то степени вежливо послали, он еще не слышал. От одноклассников он узнал, что это странное вечно кашляющее анорексичное с виду существо обитает в старшей параллели и увлекается наркотиками. И это ему совсем, совсем не понравилось. Ацуши не понимал. Он в кои-то веки совершенно не понимал человека. Почему от него исходит столько негативной энергии при их случайном пересечении, почему он столь часто обращает на него внимание и при этом упрямо старается избегать любых контактов? Что он, в конце концов, ему сделал? Со временем эти беспрестанные размышления перешли в более глубокие. Что заставило его попробовать наркотики? Что у него за жизнь? Интересно, есть ли у него семья? Цели? Смысл? Чтобы выяснить все это, достаточно было просто поговорить с ним – люди всегда легко доверяли ему, потому что он сам доверял людям. Казалось бы, просто поговорить, ничего трудного. Но именно в этом и заключалась вся сложность. Акутагава категорически не хотел его слушать. – Акутагава-сан! Брюнета, кажется, передергивает от подобного обращения. Такого вежливого, воспитанного и дико правильного. Он пытается сделать вид, что не услышал, не заметил, и вообще никакого Акутагавы здесь нет, но моська Ацуши слишком настойчиво маячит в поле его зрения. Рюноске закатывает глаза, тяжело выдыхает. – Чего тебе? – Я хотел с вами… с тобой… Я хотел поговорить! Акутагава медленно переводит тяжелый взгляд на него и смотрит на блондина, как на идиота. В золотисто-сиреневых глазах пляшут решительные огоньки, губы плотно поджаты, кулачки сжаты – да от него самого так и веяло энергией, уверенностью и упрямством! Хотелось отойти – это напрягало и вообще сильно раздражало, но сквозь стены Рюноске, к сожалению, проходить не умел. Поэтому просто закрыл глаза и флегматично выдал: – Нет. – Он закинул потрепанный рюкзак на плечо и отлип от стены, почему-то вдруг посчитав мысль прогулять последние уроки жутко привлекательной. – Не хочешь. – Но Акутагава-сан! Звонкий крик на половину коридора – это еще были цветочки. Ацуши дернулся вперед, резко ухватив брюнета за руку, в попытке остановить, и почти тут же получил кулаком под дых с разворота. На глаза навернулись слезы, и парень тихо заскулил, опускаясь на колени и крепко обнимая себя руками. И без того малочисленный народ в коридоре расступился, мало-помалу рассосался, кто-то, кажется, побежал звать директора. Акутагаве было не привыкать. Черт возьми. Как же. Он. Бесит. Акутагава смотрит свысока, надменно, холодно – дико холодно, настолько, что мороз пробирает до костей. Поджимает губы, сжимает лямку рюкзака до побеления костяшек и, кажется, хочет прожечь его взглядом насквозь. Он щурится, как недовольный кот, тяжело дышит и даже не моргает. Акутагава злится. Он ненавидит, когда его касаются против его воли. Ненавидит, когда с ним пытаются заговорить в своих тупых благих намерениях, когда он этого не хочет. А Ацуши умудрился собрать самое настоящее комбо. Если бы существовал такой вид спорта, как «доведи Акутагаву до точки кипения за пять секунд», Ацуши определенно был бы в нем чемпионом. – Хватит. Хватит звать меня по имени. Хватит вдалбливать мне свою идеально правильную точку зрения. Хватит за мной таскаться, это бесит! И это совершенно не твое дело! Черт возьми, ты мне – никто. Отвали. Катись к черту, недомерок. А я буду ненавидеть тебя дальше. Он одарил его долгим ледяным взглядом, развернулся и ушел – отталкивая попавшегося под руку старшеклассника, проматерившегося ему вслед, никак не отреагировав на гневный оклик подоспевшего директора. Просто ушел. Ацуши растерянно смотрел ему вслед и тихо сердился – не на Рюноске, на себя. За то, что, кроме этого, ничего не может сделать. А затем поднялся с колен и запоздало припустил следом за ним. Сначала Акутагава подумал, что ему показалось. Он выбрал самую длинную дорогу до дома и медленно шагал по ней, пиная грязную консервную банку и глядя себе под ноги, когда позади него послышался резкий звук. Негромкий вскрик, словно кто-то споткнулся или упал. Акутагава обернулся, окидывая напряженным взглядом пустующую улицу. Консервная банка выкатилась на проезжую часть, где ее подхватила проезжающая мимо машина, и брюнет проводил весело стучащую по дороге железку задумчивым взглядом. Послышалось, наверное. Во второй раз Акутагава абсолютно точно слышал, как кто-то чихнул. Парень резко повернулся и тут же приподнял плечи, жмурясь от грохота, раздавшегося со стороны мусорных баков. Проводил взглядом один из них, выкатившийся на улицу, оставляя за собой приличный след из мусора, и скептически приподнял бровь. Затем безнадежно вздохнул, спрятал руки в карманы и опустил ресницы, разворачиваясь и продолжая путь. Лишь небрежно бросил через плечо: – Прибери там за собой! Он не видел, но слышал, как Накаджима, отряхиваясь от мусора, в который он грохнулся по собственной неуклюжести, резво выбежал из своего импровизированного укрытия и наспех собрал учиненный им беспорядок, затем упрямо продолжая «слежку» за брюнетом. Он шел аккуратно, стараясь делать шаги бесшумными, но, в итоге, топая, как слон, упрямо поджимал губы и щурился, напряженно наблюдая за силуэтом парня. У Рюноске это почему-то вызывало раздражение наравне с едва сдерживаемым смехом. В следующий раз он обернулся намерено – просто напрягает ощущение, будто за тобой кто-то следует. Особенно, когда ты уже точно знаешь, что за тобой идут. Но вправлять парню мозги было лень – настроение не то, да и пусть идет, если хочет – ему-то что? Повернувшись на подошвах стареньких кед, Акутагава впал в легкий ступор, проморгался, присмотрелся, не до конца вникая – это ему чудится что-то не то, или этот парень реально настолько идиот? Испугавшись, что его заметят – хотя заметили его уже довольно-таки давно – Ацуши юркнул за ближайший фонарный столб и вытянулся по струнке, приподнявшись на носочки и подняв руки вверх, жмурясь, задерживая дыхание и, кажется, умудряясь шептать, что его не видно – Рю точно не слышал. Акутагава усмехнулся, повысил голос. – Выдохни! Накаджима облегченно сделал выдох и не удержал равновесия, с тихим вскриком падая на пятую точку. Акутагава слышал его скулеж и торопливые шаркающие шаги ему вдогонку еще пару минут, пока блондин не продолжил играть в шпиона и не постарался вновь стать незаметной пылинкой в воздухе. Вот упрямец же. Последующие несколько раз, когда Рюноске нервно оборачивался, ему предоставлялась возможность лицезреть новые вылетающие из-за угла старые коробки, которые столкнула чья-то неуклюжая задница, опрокинутые садовые статуэтки, слышать душераздирающее мяуканье бродячих котов, которым наступили на хвост, и тому подобные нюансы, которым парень уже устал удивляться. Он уже не знал, что интересует его больше – насколько этот человек может быть растяпой, или чем обусловлено его идиотское упрямство? Взгляд темных глаз упал на возникшую на линии горизонта парочку ребят, с которыми он не имел ничего общего, кроме ситуаций, когда нужно было занять немного препарата – либо им, либо ему. И, судя по их расшатанной походке и чересчур веселому смеху, это было совсем не хорошо. Акутагава не понимал, почему такое острое напряжение промелькнуло в воздухе, когда он сухим кивком поприветствовал ровесников под кайфом, и понял только в тот момент, когда за его спиной послышалось тягучее: «Кто это у нас тут такой хорошенький»? Что ж, по крайней мере, Ацуши должен был понять, что шпион из него неважный. Акутагава наблюдал. Просто остановился неподалеку, облокотившись о покосившийся заборчик, заросший плющом, и делал вид, что он здесь абсолютно не при чем, мысленно проклиная внезапно проснувшийся интерес. Он был уверен, что у этого мальца хватит мозгов не связываться с этими типами. Как оказалось, очень зря. Вместо того чтобы тихо-мирно проскользнуть мимо, Накаджима остановился и начал отчитывать здоровенных лбов на голову выше его, читая удивленным парням лекцию о вреде наркотических средств. На полном серьезе, черт возьми, уча жизни тех, кто давно опустился на дно общества. Когда дело дошло до угрозы вызвать полицию, Рюноске смог лицезреть избиение младенцев. Ацуши совершенно не умел драться – только лежал на асфальте, закрывая голову руками и плотно сжимая зубы, когда эти отбросы пинали его в живот. Он был слабее, но не отступался от своих слов, и это Рюноске просто поражало. Неужели, правда, нет предела его глупости? Акутагава наблюдал долго, пока странное навязчивое чувство не заставило его распрямиться и вытащить, наконец, руки из карманов. Да, Ацуши был светом. Да, на него больно было смотреть. Но еще сильнее резало глаз зрелище того, как этот свет втаптывает в грязь такое отродье, как они. Его свет. Кажется, он уже давно смирился с тем, что Накаджима именно его свет и ничей больше? Его личный клубок вечно улыбающихся проблем, назойливостей и ненужных привязанностей. Рюкзак небрежно упал на асфальт, когда Рюноске, закатывая рукава белой рубашки, широким шагом направился к увлеченной компании, легким касанием к плечу привлекая к себе внимание. – Прости, приятель, косячка не найдется? И, не дождавшись ответа, крепко ухватил парня за ворот грязной рубашки, прямым ударом в скулу опрокидывая его на асфальт. Это было геморно, но не особо опасно для здоровья, потому что Акутагава, в отличие от Ацуши, драться умел. Заехав локтем по чужому подбородку и точнехонько приложив его о свое колено, Рюноске отряхнул ладони, оборачиваясь к поднявшемуся на ноги блондину, который даже не мог нормально распрямиться, держась за живот. Взгляд скользнул по рваному рукаву рубашки и разодранной об асфальт коже от локтя вплоть до запястья.

***

«И почему он вообще должен этим заниматься?» Именно эта мысль крутилась в голове Акутагавы все то время, пока он, ругаясь сквозь зубы, обрабатывал перекисью и перебинтовывал руку любопытно глазеющего по сторонам блондина. Какого черта он вообще потащил его в свой дом, Рюноске вообще предпочитал не думать – мозг легче сломать. Жил Акутагава в старенькой, порядком изношенной квартирке, которой, наверное, не помог бы даже ремонт – Ацуши искренне напугали трещины на потолке и пытающаяся пробиться сквозь кафель плесень в ванной. И, к его огромному удивлению, жил не один. Когда брюнет захлопнул за собой дверь, скидывая кеды на пороге и целенаправленно потащив спотыкающегося растерянного парнишку в свою комнату, из кухни, со стороны которой слышалось шкворчание чего-то жареного и грохот посуды, донесся оклик: – Рюноске, где опять носило твою задницу последние двое суток? Мне снова из школы звонили, кому ты опять пытался физиономию начистить? На что парень неохотно отозвался, заталкивая округлившего глаза Накаджиму в дверной проем: – Ма, я потом объясню. – Хорошо, сына. Грубоватый низкий ворчливый голос совершенно никак не мог принадлежать женщине, но Ацуши хватало деликатности помалкивать и просто ошарашенно таращиться на упорно отводящего взгляд парня, рыскающего по комнате в поисках бинта. Ему показалось, или Акутагаве было… неловко? Закрепив на руке парнишки бинт, Акутагава тяжко вздохнул, посмотрел в сторону двери, пожевал губу и поднялся, пересекая комнату, приоткрывая дверь и наполовину выглядывая из комнаты. – Ма, у нас гости. На кухне послышался грохот, словно уронили разом десяток кастрюль, и Рюноске съежился от последующего возмущенного вскрика: – Сколько раз говорить не называть меня так при гостях?! Кого ты опять там притащил? – Кота, мам. Ацуши возмущенно пискнул, а вот «мама» рассмеялся. – Кот голоден? Идите перекусите. Парень огорченно выдохнул и качнул головой в сторону двери так обреченно, словно выбора у него не было. Ацуши кивнул, поднялся и посеменил к нему, почему-то ощущая жуткую скованность. Ухватился пальцами за край рукава рубашки и опустил голову. Рю, к его удивлению, не стал вырывать руку, предпочел просто не обратить на это внимание, понуро направляясь на кухню. «Ма» оказался огненно-рыжий молодой мужчина маленького роста с голубыми глазами и наглой ухмылкой. Он скользнул взглядом по Ацуши, остановился на бинтах, но промолчал и каким-то совершенно привычным жестом поворошил волосы брюнета, тепло усмехнувшись. Как выяснилось, рыжего молодого мужчину звали Чуя, и он был неформальным опекуном Акутагавы, пока тому не исполнилось восемнадцать. А еще Чуя очень вкусно готовил карри. На протяжении всего ужина эти двое перекинулись всего парой фразой и, кажется, остались этим совершенно удовлетворены, а вот Ацуши было еще более неловко, чем он только мог себе представить. И когда он только хотел задать какой-нибудь самый глупый вопрос для развития разговора, Чуя неожиданно спросил, глядя в пространство: – Рю, ты Дазая не видел? Хрен знает, где его опять носит… Не успел тот даже отрицательно качнуть головой, раздался звонок в дверь. Голубые глаза странно заблестели, и Чуя торопливо вышел с кухни. Послышался звук открываемой двери и резко оборвавшийся едва начавшийся выговор на повышенных тонах. Ацуши забеспокоился, заерзал на стуле, затем наклонился, вытягивая шею и выглядывая в гостиную, и просто оторопел, когда увидел двух целующихся мужчин. – Идем. Накаджима вздрогнул от неожиданности и поднял взгляд на недовольно поджимающего губы Рюноске, сверлящего холодным взглядом высокого темноволосого мужчину в длинном бежевом плаще, прижимающего к себе рыжика и зарывающегося пальцами в огненную шевелюру. И не сопротивлялся, когда его потянули за руку к двери. По медленно темнеющим и все таким же пустынным улицам шли молча. К ночи на город опускался туман – непроницаемый, тяжелый, влажный, неприятным липким холодом пробирающийся под футболку, заставляющий ежиться и плотнее запахивать тонкую ветровку. Ацуши туман не нравился, а вот Рюноске его любил. Туманом хотелось дышать – вдыхать полной грудью, несмотря на то, что он пробирал до костей, вызывал волны дрожи по телу и хриплое дыхание. Он любил его запах. Рассеянный в воздухе, едва ощутимый – туман пах смесью озона, мяты и океана. Он укрывал в своих объятиях, скрывал от чужих глаз, помогал, защищал, казалось, если закрыть глаза, вдохнуть поглубже и полностью отдаться его власти, в тумане можно раствориться. Обманчивое ощущение. Ацуши изредка поглядывал на брюнета – в распахнутом плаще, просто накинутом на шею шарфе – чтобы «ма» не волновался – прячущего ладони в карманы и меланхолично смотрящего вперед. Наблюдал за его глубоким дыханием, за тем, как пар срывается с губ, как тот зябко поднимает воротник плаща выше вместо того, чтобы просто застегнуться. За все это время он не проронил ни слова, почти ни разу не обратился к нему, ни разу, черт возьми, не назвал по имени. Накаджима отвел взгляд. После увиденного он, наконец, задумался – ведь действительно, что он вообще знает о его жизни? Имеет ли он хоть какое-то право знать? Он задумался настолько глубоко, что пропустил момент, когда Акутагава остановился – не заметил, вписался носом в его спину и тут же отступил на шаг, испуганно глядя на него. Акутагава не обернулся – вздохнул, посмотрел в сторону, плотно поджал губы. – Вали, тигр. И в следующий раз не пялься так – это неприлично. «В следующий раз». Почему-то на губы лезла широкая счастливая, по-детски наивная и совершенно идиотская улыбка, которую Накаджима сдерживал изо всех сил. Акутагава мог и ударить, причем, заслуженно. Как-нибудь в следующий раз. В тот момент между ними установился контакт. Рюноске начал называть его «тигром» – имел в виду маленький, неуклюжий, не умеющий даже мяукать бесполезный комок шерсти, просто обращение «тигренок» заключало в себе совершенно другой подтекст. Общение перешло в нейтральную, реже – даже положительную стадию, чему Накаджима не переставал удивляться, но старался не переусердствовать и сохранить то хрупкое доверие, что с таким трудом отдал ему Акутагава. Даже если оно заключалось просто в том, что он уже не пытался накричать на него каждый раз, когда Ацуши пытался задать ему вопрос, и умел молчать рядом с ним. И в один день этому доверию пришлось пройти испытание. Акутагава возвращался домой в хорошем настроении – да-да, оказывается, и у него такое бывает – и даже благосклонно выслушивал ненавязчивую болтовню Ацуши, который самым вежливым наглым образом напросился к нему на чай. Колко и метко отвечал на случайно брошенные фразы и усмехался, когда блондин надувал щеки и вытягивал губы трубочкой, дуясь. Даже проронил смешок, проворачивая ключ в скрипучем замке и открывая дверь. – Ма, я до… Акутагава застыл на пороге, глядя в одну точку. Ацу подлез под его руку, заглядывая в квартиру и отмечая странный беспорядок – на полу лежали вещи, совершенно не связанные друг с другом по смыслу: телефон, смятые клочки бумаги, перьевая ручка с разлитыми по ковру чернилами, плащ, пиджак, дорогие лакированные туфли, цветы, которые, по виду, только недавно вытащили из вазы с водой. Он не понимал значения всего этого, пока не поднял голову, ловя взгляд широко раскрытых серых глаз, прослеживая его направление. Акутагава смотрел в сторону открытой двери ванной. Ацуши замер. С бортика свободно свешивалась рука, по которой темным узором стекала кровь. Неожиданно раздался звонок лежащего на полу телефона. Рю вздрогнул, на автомате потянулся к нему, но в этот момент на лестнице раздались торопливые шаги. Ацуши успел обернуться, отпрянуть в сторону, когда Рюноске грубо оттолкнул в сторону залетевший в квартиру брюнет в длинном бежевом плаще. – Чуя! Этот звонкий, до предела отчаянный крик оглушающим звоном колоколов прозвенел в голове обоих разом. Акутагава медленно опустился на колени, потому что ноги не держали, чуть свел брови к переносице и приподнял их домиком, глядя на кричащего Дазая с растерянностью и отчаянием пятилетнего ребенка. Он видел, как Осаму забежал в ванную, на секунду затормозил, покачнулся и запустил обе руки по локоть в ванную, не обращая внимания на то, что расплескавшаяся вода тошнотворного мутно-розового оттенка заливает его ботинки. Видел, как тот вытащил из воды Чую – неестественно бледного, с закрытыми глазами и прилипшими к лицу рыжими прядями, как прижал его к себе, как опустился на колени и закричал. Надломленно, тихо, дрожаще, настолько жутко, что этот крик пробирал морозом до костей. Но еще страшнее было видеть, как человек, который никогда не плачет, с блестящими глазами пытается нащупать на перерезанном запястье пульс. – Рюноске, звони в Скорую! Сукин сын, живо звони! У Акутагавы еще никогда так сильно не дрожали пальцы, чтобы он элементарно не мог попасть на нужные кнопки. И он еще никогда так бестолково не объяснял свой собственный адрес по телефону из-за внезапно запинающегося голоса. Акутагава еще никогда не слышал, чтобы Дазай, низко опустив голову и ненормально бережно прижимая не отвечающего Чую к себе, задыхаясь, шептал, что ему нужно держаться. Держаться, дышать, только ради него, ради Дазая, потому что он, Дазай, настолько сильно его любит, и вообще Чуя полнейший идиот, как только вообще умудрился до такого додуматься. Дазай убивался болью и диким страхом, сводящим с ума, задыхаясь в безмолвных рыданиях, а Акутагава сидел на полу, посреди бардака, с дико растерянным видом, и не замечал, как по его щекам текут слезы. А Ацуши просто наблюдал все это со стороны и никак, совершенно никак не мог помочь. Когда Чую увезли в реанимацию, Рюноске сел прямо на ступеньках лестничной площадки, потому что в квартире находиться не хотелось, и закурил первую за долгие годы сигарету, а Ацуши даже не был против. Просто сидел рядом, глядя в пространство и вдыхая терпкий вишневый запах белого дыма. Они очень долго молчали, и тогда Ацуши казалось, что он совершенно бесполезен, потому что не может даже поддержать человека, который может в любой момент потерять очень важного для него близкого. И лишь со временем понял, что в тот момент он все делал правильно. После третьей сигареты и нескольких часов молчания Акутагаву будто прорвало. – Это все из-за Дазая. – Он закинул голову назад, выдохнул белый дымок и закашлялся, туша фильтр о заплеванную ступеньку. – Мы живем вместе, втроем. Чуя его любит, хоть и часто кричит на него, постоянно пытается чем-нибудь огреть по голове. Они как дети. – Акутагава фыркает. – Постоянно дерутся. Разукрасят друг друга, выпустят пар, успокоятся, а потом милуются весь вечер… Ацуши слушал внимательно, удивленно притихнув и осторожно кивая, ожидая, что вот-вот брюнет опомнится и грубо огрызнется, послав его куда подальше. Но он говорил. Старался держать обычный безразличный усталый тон, но все равно порой срывался на нервный быстрый темп, сам того не замечая. И продолжал, все продолжал говорить – не глядя на своего слушателя, не ожидая от него жалости, поддержки и вообще какой-либо ответной реакции, просто выговаривая абсолютно все, что долгое время крутилось в мыслях. От этого не становилось легче, нет, ни чуточку. Но позволяло отвлечься. Как выяснилось, Дазай был человеком не плохим, но весьма специфическим – совершенно не серьезным безответственным ленивым эгоистом. Порой он даже выводил из себя намерено, доводил до точки кипения и огребал за это по полной. Энергетический вампир хренов. Что-то хорошее в Дазае, конечно же, было, хоть Ацуши так и не понял, что именно – но Акутагава его уважал, а Чуя – любил. Однако была в нем одна особенность, которую ненавидели они оба. У Дазая была привычка – если подобное вообще может называться привычкой – постоянно пытаться покончить с собой. Он делал это демонстративно – оставлял прощальные записки, предварительно предупреждал Чую о том, что пошел в очередной раз прыгать с моста или плести петлю из веревки – либо звонил, либо писал сообщения, а затем не отвечал на телефон. Он откровенно мотал этим нервы абсолютно всем окружающим, потому что суть была в том, что он не придурялся – каждый раз пытался совершить суицид всерьез, и каждый раз почему-то не выходило. Находили, спасали, откачивали, элементарно не позволяли сброситься с крыши в четырнадцатый – четырнадцатый, твою мать! – раз. И каждый раз он, как ни в чем не бывало, заявлялся домой, где пахло валерьянкой, где его встречал злой заплаканный Чуя и Акутагава, который после очередного такого случая не разговаривал с ним примерно неделю. Зачем Дазай это делал? Не ясно. Вот вообще нихренашеньки не понятно. Он никогда не говорил – Акутагава лишь слышал однажды, что в очередной ссоре с Чуей тот сгоряча бросил, что не видит в жизни того, ради чего ему стоит ее продолжать. Не видел смысла в существовании. Слишком сильно отличался от окружающих. Да, наверное, это тяжело и порой очень больно, но Акутагава категорически не понимал, зачем он так поступал с Чуей. С тем, кто принимает его, черт возьми, таким, какой он есть, кто пытается его понять, помочь, поддержать. С тем, кто неизменно принимает его всегда. За что он причиняет ему столько боли? Неужели, не знает, как трясутся его руки, когда тот снова и снова набирает зазубренный наизусть номер, пытаясь дозвониться до отправившегося на очередное свидание со смертью придурка? Как тот плачет – от злости, безнадежности, осознания того, что он все равно вернется живым и, возможно, немного травмированным, от непреодолимого страха, что в этот раз все может выйти иначе. «А вдруг…?» Как он напивается – успокоительным или алкоголем, но от этого злится еще больше и много ненужного выговаривает Акутагаве, а после долго перед ним же за это извиняется. – Да знает он все, конечно. – Акутагава вытягивает руки вверх, прогибается в спине, жмурится, как костлявый бродячий кот на солнышке, слышит тихий хруст в затекших конечностях, тихо постанывает. – Знает и все равно продолжает в том же духе. Вот и довел его до ручки. Когда Чуя выкарабкается, я врежу этому мудаку-суициднику по полной. Честное слово, просто врежу. «Когда». Акутагава сказал «когда» вместо «если». Словно не допускал ни тени сомнений в том, что Чуя обязательно вернется домой. Даже после того, что он видел. Даже после слов санитаров, которые увезли его в реанимацию. Он твердо верил и сейчас, наверное, избил бы любого, кто лишь допустил мысль о сомнении. Ацуши удивился, но ничего не спросил – лишь подсел чуть ближе, прислонившись к нему плечом, потому что Рюноске, кажется, сам не замечал, как сильно вздрагивал стабильно раз в пару минут, заламывая руки. Они просидели в холодном подъезде вплоть до того момента, как телефонный звонок от Дазая не оповестил о том, что Чую вытащили, его, черт возьми, откачали, и он на эту ночь остается с ним в больнице. Акутагава порывался приехать тоже, но его грубо пнули сторожить дом от воришек и сбросили вызов. Ацуши улыбался, пока Рю ворчал на короткие телефонные гудки на том конце, и чувствовал странное облегчение – вроде бы его это даже толком не касается, но переживал он не меньше брюнета. Как же хорошо, что все обошлось… «Как же хорошо, что все обошлось». Дазай прокручивал эту мысль в голове раз за разом, словно боясь поверить в это, бормотал и шептал, когда никто не слышал, сам того не замечая. Заснул с застывшей фразой на губах прямо в палате Чуи. Эти несколько дней Дазай наотрез отказывался покидать больницу и возвращаться домой, пока его рыжая истеричка лежит под капельницей. По его вине. Он, наверное, уже успел заколебать весь рабочий персонал и накосячить везде, где только можно, при том, что брюнет честно старался вести себя тихо – в противном случае, прогонят же. Вежливо здоровался со всеми, даже с теми, кого видит в первый раз в жизни, не мешался под ногами и послушно сменил родной бежевый плащ на белый медицинский халат, пропитавшийся запахом больницы. В общем, старался быть паинькой. К его удивлению, это сработало. Ему даже позволили, наконец, переночевать в палате Чуи. Дазай никогда не любил больницы – как минимум, потому что слишком часто в них просыпался. Здесь никогда ничего не менялось. Все кристально-чистое, продезинфицированное до такой степени, что дышать просто невозможно, обставленное по такому минимализму, что взгляду не за что зацепиться. Тишина в больницах была особенная – не хрупкая, скорее, наоборот, плотная, тяжелая, ватой закладывающая уши, сквозь нее можно было расслышать лишь приглушенный писк аппаратуры. Чуе не шел белый цвет. Дазай скинул неимоверно раздражающий халат прямо на пол – все равно настолько чистый, что ткань не испачкается – и осторожно прилег рядом с Накахарой, подпирая голову ладонью и локтем уткнувшись в подушку. Взгляд карих глаз утерял напускной вечно оживленный игривый блеск, растворившийся в тишине и темноте, оставляющий после себя лишь глубокую усталость и горечь. Он долго рассматривал острые, чуть грубоватые черты лица, едва освещаемого лучиками прокрадывающегося в палату лунного света, рассматривал так, словно видел впервые. Внимательно наблюдал за размеренным дыханием, срывающимся с приоткрытых губ, за подрагивающими ресницами, едва прикасаясь, проводил кончиками пальцев по бледной коже, убирал вечно спадающую на лицо непослушную рыжую прядь. И грустно, очень грустно улыбался. Дазай сам не заметил, когда уснул. Он просто опустился головой на подушку, не отрывая взгляда от равномерно вздымающейся груди, закрыл глаза на одну секундочку и словно провалился. В настолько глубокую и беспощадно утягивающую тьму, из которой самому выбраться очень сложно. Кто ж знал, что Чуя – подлюка такая – проснется именно этой ночью? Открыв глаза, Накахара долго пялился в потолок, плавая в собственных мыслях, как в густом киселе, не осознавая, кто он, где он, и который год. Пока не начал различать чужое дыхание рядом от своего собственного. Выловить ответы на нужные вопросы из моря расплывчатых мыслей было очень сложно, но одно он осознал точно. Его вытащили. Чуя помнил свой самый настоящий нервный срыв, помнил, как слегка выпил, как опрокинул вазу с цветами, как искал любимый нож, просто разбрасывая попадающиеся под руку вещи по полу, как звонил Дазаю и в его же лучших традициях предупреждал: «Я пошел принимать ванную, сволочь. Нож нужно было лучше прятать». Рыжик приподнялся на локтях, посмотрел на уснувшего рядом мужчину, склонил голову к плечу, скользнув взглядом по карману Дазая, где тот всегда хранил сигареты. Интересно, он хоть что-нибудь понял? Тонкие пальцы неловко, даже немного неуклюже вытянули из кармана чужих брюк пачку сигарет и зажигалку, но Осаму не проснулся. Он не проснулся даже тогда, когда Чуя сбросил одеяло, запинывая его в самый край кровати, и устроился на его бедрах, спокойно щелкая зажигалкой, прикуривая и делая первую затяжку. Накахара смотрел на безмятежную моську брюнета спокойно, почти флегматично, и когда, учуяв разницу между больничным запахом и терпким вишневым ароматом сигарет, Дазай открыл глаза – рассеянно, сонно – Чуя просто наклонился, выдыхая белый дым ему в лицо. Дазай закашлялся, зажмурился на один глаз и криво улыбнулся. – С добрым утром, спящая красавица. Мужчина протянул руку, глядя на приоткрытые губы, матовый взгляд голубых глаз, легкий наклон головы и сигарету, изящно удерживаемую в тонких пальцах, и зарылся в спадающую с плеч рыжую шевелюру, притягивая Накахару к себе и прижимаясь к его сухим губам. Чуя неловко оперся о кровать, удерживая равновесие, и сигарета упала на пол, дотлевая и, в конце концов, потухнув, тонкой струйкой дыма поднимаясь в воздух. Поцелуй вышел неловким, нелепым, смазанным и недолгим, потому что ни один из них так до конца и не проснулся, но влажным, напористым и с горьким вкусом сигарет. Они встретили рассвет, сидя на подоконнике и куря в открытое настежь окно отвратительные тонкие дамские сигареты – но других под рукой не было. Чуя отстраненно смотрел на светлеющее небо, зажимая тлеющую сигарету в зубах и опираясь ладонью об острую коленку. Дазай смотрел на Чую, выдыхая очередную струйку светлого дыма, и ни о чем не думал. Город медленно просыпался, улицы наполнялись людьми, а дороги – машинами, разрывающими хрупкую утреннюю тишину. Туман трусливо сдавал позиции, уступая место солнцу, окрашивающему его в нежные оттенки розовой акварели. Зябкий холодный воздух, заставляющий сжиматься легкие, прогревался, наполнялся ароматом кофе, сигарет и разговорами людей. Они ни о чем не говорили. Начинался новый день.

***

За это время Накаджима понял, что неизбежно привязывается к этой забитой летучей мышке. Он узнал, что жизнь Акутагавы всегда была в полном дерьме. Принимать наркотики он начал, как все – случайно, попробовал один раз, даже не понравилось ведь, а привычка осталась. В этом были и свои плюсы – один маленький шприц позволял выпасть из реальности на пару часов и ни о чем не беспокоиться. Он притуплял ощущение действительности, дарил ощущение небывалой легкости, чувство, что он все сможет, все исправит, одумается, выкарабкается, без чужой помощи, что им будут гордиться, его будут уважать. Но при всем этом каждая небольшая доза медленно убивала его изнутри, и Акутагава это прекрасно осознавал. Ровно так же, как он осознавал то, что все эти ощущения – иллюзия, и каждый раз, когда они растворялись в воздухе, трескались и осыпались цветными осколками, обнажая серую недружелюбную реальность, каждый чертов раз давался все тяжелее. Но он не видел смысла бороться. На предложение Ацуши обратиться в соответствующие службы социальной помощи Рюноске отреагировал резко отрицательно, и это парнишку удивило. Потому что перед ним сидел сильный человек с крепким стержнем внутри. Ему нужна была лишь опора, то, от чего можно оттолкнуться и не бояться, что земля рассыплется под ногами. Ему нужна была помощь, которую он осознанно категорически не принимал. Ацуши стал частым гостем в доме Акутагавы. Правда, Чуя, когда их с Дазаем выписали выгнали из больницы, его не особо жаловал – относился к парню недоверчиво и вообще вел себя, как самая настоящая ревнивая мамочка. Слава богу, Ацуши хватало такта молчать, и Рюноске смог убедить воинственного рыжика в том, что угрозы тигр не представляет. Каждый раз, когда брюнет доставал сигарету, Накаджима спокойно забирал ее, говорил, что курить тот не будет, и взамен ставил на стол перед хмурым парнем чашку чая. Акутагава каждый раз прожигал его взглядом и отодвигал от себя кружку со словами, что такой чай он не пьет. После пятого промаха Ацуши, наконец, узнал, что Рюноске пьет только черный чай с корицей, без сахара. Каждый день он узнавал о нем что-то новое – порой совершенно неожиданное, даже доходящее до абсурда. Он узнал, что у Акутагавы красивый смех – совсем тихий, хриплый, немного лающий, от чего создавалось ощущение, что он просто кашляет. Узнал, что он любит гулять по ночам, что жалеет бездомных щенков, что почти постоянно сильно мерзнет, поэтому его всегда нужно крепко обнимать. Узнал, с каким трудом он сваливается с кровати утром, сколько ложек сахара кладет в кофе, и что делает, когда надевает пуловер наизнанку. А еще Ацуши узнал, что Рюноске может спокойно уснуть даже на чужих коленях.

***

Что такое зависимость? На самом деле, она есть у каждого человека. У кого-то больше, у кого-то меньше. От чего угодно – от любимого человека, просмотра сериалов, табака или даже одной лишь жалкой похвалы. От того, что делает тебя сильнее или, наоборот, разрушает. Она может быть сильной, крышесносящей, впитавшейся в твою кожу и кровью разносящейся по венам, а может быть слабой, легкой, мимолетной, как неприятный сквозняк, не несущей особых последствий. Зависимость Акутагавы была глобальной. Он желал ее настолько же сильно, насколько ненавидел. Он видел два выхода: получить желаемое, либо умереть – второй, кстати, был наиболее предпочтителен, париться меньше надо. В остальных же случаях он находился в состоянии вечного напряжения, без конца накручивал себя, сознательно, раз за разом, доводил себя до точки, срывался, и дальше по кругу. Просто потому, что не мог понять – чего он хочет от приема наркотиков? Избегания реальности? Бегства от проблем? Или все же избавления от нее? А есть ли смысл, когда это никому не нужно? Рюноске никогда не переоценивал свои возможности. Он знал, что мог, что справился бы, выбрался, наконец, на поверхность и брезгливо скинул с себя ошметки въевшейся в сознание зависимости, методично разъедающей нервную систему. Но что дальше? Быть единственным нормальным человеком в той грязи, том мусоре, где он живет каждый день, без всяческой возможности сбежать, без возможности скинуть ответственность со своих плеч и втоптать ее в слякоть, просто быть слабым? На этих размышлениях Акутагава споткнулся, притормозил. Кажется, он нашел ответ на собственный вопрос. Зависимость была его оправданием. Каждый раз, вводя иглу под кожу, Акутагава чувствовал себя отвратительно. В этом не было его желания – было лишь требование подсевшего организма. Его выламывало, бросало в жар, пальцы дрожали, как у алкоголика, мысли путались, и пару раз брюнет даже, кажется, бредил наедине с собой. Он впадал в депрессию, не хотел есть, и мир вокруг натурально терял краски, собирая в себе лишь все оттенки серого. В конце концов, он был готов на что угодно, лишь бы это прекратилось. А каждая инъекция взрывалась в сознании тысячью ярких фейерверков. Акутагава тонул. Он неизбежно погружался все ниже в бездонную тьму, не умея плавать, не зная, что его ждет, и, смиренно подчиняясь страху неизвестности, не смел сопротивляться. Это было унизительно, мерзко, слабовольно, но он не пытался что-то изменить. Ради кого? Ради себя? Изгоя общества? Анорексика с хроническим туберкулезом, почти смертника? Ради чего? Ради жизни, которой у него никогда толком не было – сплошная борьба за существование? Он мог бороться. Он мог выиграть. Он отчаянно искал причину, стимул, хотя бы жалкий намек на то, ради чего ему стоит вытаскивать себя за шкирку из всего этого мусора, и не находил ничего. На самом деле, ведь просто не хотел. Он тонул и утягивал за собой всех, кто имел глупость связаться с таким типом, как он. – Акутагава, что с твоими глазами? Ненормально расширенный зрачок почти полностью скрывал серую радужку, словно у кота, охотящегося на игрушечную мышку. Один уголок рта приподнялся, кривя губы в странном подобии на улыбку. Ацуши невольно пятится, взглядом цепляя следы от иглы на сгибе чужого локтя, но не может определить, какие из них свежие. Если не знать, что Рюноске под кайфом, его походка кажется вальяжной, а не развязной, ухмылка – пошлой, а действия – двусмысленными. Он подходит вплотную к блондину и наклоняется, резко прижимаясь к его губам – неловко, случайно, просто потому что запутался в собственных ногах и споткнулся, найдя опору в чужих плечах. Но Накаджима не отталкивает. Акутагава не хотел, просто категорически, почти до панического страха не хотел, чтобы Ацуши видел его в подобном состоянии. Потому что он точно знал, на что способен в состоянии наркотического опьянения. Он мог сделать абсолютно все, что угодно. Сухие губы обжигают горячим дыханием, заставляя тупить взгляд, отворачиваться, чувствовать жар, приливающий к щекам, целуют щеки, шею, прижимаются к бледной коже, принуждая откидывать голову назад и зарываться пальцами в короткие темные волосы. Чужие руки сминают рубашку, пытаются вытолкнуть пуговицы из петелек, путаются и просто задирают светлую ткань, теплом проходясь по коже, вызывая мурашки по телу. Тонкие пальцы скользят вверх по груди, свободно проскальзывают в ворот рубашки, поглаживают шею, подбородок, касаются губ, и Ацуши невольно приоткрывает их, резко выдыхая и не сразу понимая, что попался на простую уловку. Чужие пальцы легко касаются кончика языка, и Накаджима сжимает зубки – не сильно, чтобы не причинить боль – но Акутагава проталкивает их глубже, поглаживает подушечками пальцев горячий влажный язычок, поигрывает с ним, делает легкие толчки и внимательно наблюдает, как туманится взгляд золотисто-сиреневых глаз. Ацуши закрывает глаза, теряет ход событий, чувствует лишь влажные пальцы, скользящие по груди к животу, и чужие губы, сминающие его, целующие все так же сухо, но грубо, требовательно и напористо. Он едва успел краем глаза заметить шприц в чужих руках, когда ощущение теплых ладоней на его пояснице исчезло. – Акутагава, не надо! Звонкий вскрик эхом отозвался от стен, когда Накаджима оттолкнул его, но Рюноске навалился на него всем весом, прижимая спиной к стене и перехватывая запястья парнишки над его головой. Одной рукой. Анорексик хренов. Накаджима дернулся вниз, вырывая руки, и протаранил брюнета головой в живот, отталкивая, спотыкаясь и, с испуга не ориентируясь в пространстве, рванул в сторону прихожей, но его за ворот рубашки грубо дернули назад. Повалив блондина на пол, Рюноске прижал его руки к полу коленями и обнажил шприц, легко щелкая пальцем по нему и проверяя точность дозировки. Спокойно и совершенно равнодушно к возне под ним, скулежом и просьбами прекратить. Словно и не Акутагава вовсе. Накаджима не помнил, как сильно вырывался под угрозой нависшей над ним иглы, как крепко Рюноске сжимал его руку, и насколько жутко в тот момент выглядели потемневшие глаза в обрамлении тонкой линии родной светлой радужки. Он точно запомнил лишь тот момент, когда извернулся и отрезвил брюнета точным ударом колена в подбородок, как кричал на него, давал пощечины и тряс за воротник футболки только потому, что очень сильно перепугался. Зависимость делала из него другого человека. Акутагава испугался. Он по-настоящему испугался в тот момент, испугался того, что может сделать, и это стало для него последней каплей. Он прекрасно знал, что свет и тьма не могут ужиться вместе – одно из них обязательно уничтожит другое: либо свет растворит в себе тьму, либо тьма поглотит свет. А тьма, как известно, всегда оказывается сильнее света. Накаджима был другим. Совершенно. Они были абсолютными противоположностями, и даже если Ацуши хотел помочь, Акутагава был категорически против того, чтобы ему помогали. Ацуши пытался понять, а Рюноске не спешил объяснять. Накаджима любил солнце, а Акутагава поплотнее задергивал шторы. Ацуши не мог встать на его место, прожить его жизнь, посмотреть на мир его глазами, хотя очень пытался. Он не мог приручить демонов в его голове, не имея своих. Не мог примерить на себя его имя, не зная, какой шлейф возьмет вместе с ним. Ацуши всегда хотел быть с кем-то, а Акутагава не мог – просто потому, что он всегда был один. И если Ацуши был готов раствориться в его тьме ради того, чтобы помочь, то Акутагава был совершенно не готов становиться причиной разрушения этого света.

***

Запечатленные кадры на истершейся от времени, износившейся фотопленке постепенно меркли, расплывались перед глазами, темнели, разбивались на пиксели, исчезали, растворялись в мутной воде, перемешанной с мусором. Акутагава сделал глубокий вдох, и легкие обожгла ледяная вода, а горло сжал сильный спазм. Руки дернулись, потянулись к шее, сжимая ее, но брюнет заставил себя успокоиться, медленно опуская ладони обратно. Играющие на поверхности отдающей неприятной желтизной воды блики электрического света постепенно блекли, размывались в цветные пятна перед глазами, маленькими электрическими разрядиками отдавались где-то на уровне затылка. Ресницы опустились, и перед глазами резко потемнело, утягивая его настолько глубоко, чтобы выбраться сам он уже не мог. – Рюноске! Чужие ладони рванули за плечи вверх, и Акутагава резко открыл глаза, несмотря на больно резанувший глаза слепящий свет, на автомате сделал глубокий вдох и закашлялся, перекидываясь через бортик ванной и сплевывая воду на пол. И только потом обратил внимание на дрожащие руки, поглаживающие его по спине и поддерживающие под грудь. Воспаленные глаза отказывались видеть вообще что-либо, но брюнет прищурился, различая силуэт перепуганного насквозь мокрого Ацуши, стоящего по щиколотку в воде. Кран до сих пор был открыт на полную, и вода уже давно перелилась через край, заливая пол. Соседи не обрадуются. Легкие сильно жгло, а во рту был отвратительный резкий металлический привкус, от которого, сколько ни плюйся, не избавишься. Переохлажденные связки не функционировали, и вообще Акутагава только сейчас понял, насколько холодной была вода, в которой он провел хрен знает сколько. Голос долго отказывал ему, но после тихого всхлипа со стороны парнишки брюнет облизнул влажные губы и прохрипел: – Накаджима… Губы блондина задрожали, и тот упал на колени прямо на кафель, расплескивая воду вокруг и притягивая захрипевшего парня к себе за шею, дрожа не меньше, чем он, и проклиная его последними словами, называя, скотиной, придурком, чертовым нариком, обещая ему пожизненное воспаление легких и угрожая тем, что сейчас, вот-вот позвонит Дазаю и Чуе, и все им расскажет. Шмыгал носом, растирал слезы по лицу, рыдал, как девчонка, в голос, и не мог остановиться, а Акутагава отстраненно слушал его сердцебиение и медленно осознавал, что его сердце бьется в ритм чужому. Точь в точь. Когда раздались пронзительные трели дверного звонка, настойчивый стук в дверь и возмущенные голоса соседей по ту ее сторону, Рюноске странно булькнул, попытавшись выдавить из себя хоть какой-то звук. – Тигр, закрой чертов кран. Акутагава знал, что Дазай и Чуя будут дико рассержены и абсолютно точно его убьют – за потекший потолок соседей, естественно. Знал, что Ацуши будет долго сушить его полотенцем и глотать успокоительное. Знал, что он в последний раз сегодня позволит ему прикурить. Этот день заканчивался медленнее, чем он думал.