Книга.

      Полумна стояла в пыльной, полутемной комнате с заколоченными окнами. Из-за двери, в которую ушел демон, слышались знакомые голоса:  — Азазелло, ты что это учинил? Она же девочка еще, а не тридцатилетняя женщина! А ты на ее глазах чуть школу дотла не сжег! Ты какой пример подаешь детям? Нет, я понимаю, когда мы с Бегемотом по Москве, Риму, Лондону, ну или на худой конец, Чикаго погуляем, и что-нибудь, случайно, да загориться, ну, а ты-то с чего?  — Не люблю котят.  — А вот сейчас я не понял!  — Да, у ведьмы этой, которая в инквизитора заигралась, весь кабинет в каких-то мерзких котятах на блюдечках. Даже мне противно стало. А что до огня — так он дальше и не пойдет. Подымит, подымит и потухнет. Мессир же сказал, чтобы без смертей. — А на фестрала ты ее зачем усадил? Чтобы она по дороге упала?  — Она их видит. — ответил хриплый голос.  — Кто?  — Мать.       Минуту ничего не было слышно, после чего из двери показалась ушастая голова Бегемота, который позвал ее внутрь. Там, в не менее пыльном и мрачном коридоре, ее встретили Бегемот с Фаготом. Фагот держал в руках позолоченный кубок с темной жидкостью, пахнущей виноградом.  — А… А где Азазелло?  — Ушел. Сейчас у него много работы. Выпей.       Она молча приняла кубок, прекрасно понимая, какая работа может быть у ангела смерти. На ободе были выгравированы какие-то символы, похожие на руны.  — Это вино?  — Помилуйте! — вмешался кот, — это чистый виноградный сок! Я может быть и демон, но не до такой же степени, чтобы спаивать несовершеннолетних!  — Впрочем, — добавил Коровьев, — если юной леди захотелось вина, то…  — Нет, нет, спасибо.       Полумна поднесла кубок к губам и отпила немного. Сок был душистым и при этом довольно сладким.  — Нравиться? По-моему намного лучше той тыквенной бурды, которую вы каждый день в школе пьете.  — А папа говорит, тыквенный сок полезный.  — Римский?  — Нет, родной.  — Когда допьешь, иди дальше по коридору. Тебя ждет мессир.  — Меня? — в недоумении спросила девочка.  — Да. Советую не задерживаться.  — А…, а вы не пойдете?  — А нам-то зачем? Нас мессир каждый день видит, мы же его свита. Ты просто иди вперед и ничего не бойся.  — Х-хорошо. И Полумна двинулась по коридору, по бокам которого было огромное множество дверей. Из-за одной доносились приглушенные: «От Севильи до Гренады», за другой дверью кто-то настойчиво доказывал кому-то, что он никакой не Колобков, а Коротков. За третьей кто-то кричал: «Петлюра!» и «Хай живе…». Что за Петлюра, Полумна понятия не имела и просто шла дальше. В конце коридора виднелась дверь с пробивающейся из-под нее тонкой полоской света. Неожиданно она открылась и из нее вышла девушка с багровым шрамом на шее и дымящейся баночкой с какой-то мазью в руках.  — Гелла? — Та кокетливо подмигнула в ответ и прошла мимо Полумны, оставив дверь приоткрытой. Глубоко вздохнув, она толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь.       На нее уставились два разномастных глаза: черный, казавшийся бездонным, и зеленый, который, как ей показалось, пронзал ее насквозь. «Он изучает меня» — подумала она. Князь тьмы сидел в старом кресле около горящего камина, бывшего единственным источником света в комнате. Наконец, он нарушил молчание:  — Ты же не боишься меня, дитя? — Нет, мессир.  — Конечно нет, иначе бы ты не дошла до этой комнаты. Но вот ты здесь, ты ведь так к этому стремилась, иначе бы не стала читать книгу дальше и не дошла бы до конца. Тебе ведь было интересно?  — Да, мессир. Но скажите, а…  — Все ли будет в порядке со школой? Безусловно. Ты же не хотела бы, чтобы она сгорела дотла?  — А Амбридж?  — Ты же не желаешь ей зла, так ведь? Все, о чем я попросил Азазелло — напугать ее, чтобы она больше не приближалась к этому месту.  — Как Поплавского? Воланд рассмеялся, обнажив пломбы на зубах.  — Почти.  — Но зачем все это? Зачем я вам нужна?  — Как много всего происходит, когда человек, будь он маг или магл открывает книгу. Он попадает в мир, который автор создал на ее страницах, от арктических льдов, до пустынь Сахары, от каменного века, до атомного, от трущоб, до королевских дворцов. Сотни миров, созданных одним, реже двумя людьми, впускающих читателя в себя. А сейчас вышло наоборот.  — Но… Почему?  — Мне так захотелось. Я любитель диалога, пусть даже с самим собой. Мне довелось говорить с безумцами, убийцами, отравителями, ворами, лжецами, подлецами, страдальцами, а сейчас передо мной стоит практически чистая душа, какую редко встретишь. Человек, за почти полтора десятка лет своей жизни так и не пожелавший никому несчастья. И, поверь, мне от тебя ничего не нужно, а вот ты можешь попросить у меня все, что угодно, кроме одного.       Полумна задумалась. Одно желание. У нее было одно, сокровенное желание, о котором она никому и никогда не рассказывала, даже отцу. Но она уже поняла, что значит «кроме одного» и поэтому ответила: — Нет. Мне нечего желать.  — Ты ошибаешься. Тебе есть что попросить, но в одном ты права: я не могу ее вернуть, ибо она мне уже не принадлежит.       Полумна стояла, опустив глаза. Воланд посмотрел на старые часы, висевшие на стене.  — Я дам вам пять часов. По часу на каждый год вашей разлуки. Первая дверь справа. Если ты не захочешь остаться здесь, конечно.       Полумна вскинула голову. Она всё поняла.  — Спасибо. Но у меня еще остался папа. А он не… может… Воланд лишь кивнул в ответ.  — Спасибо!  — Прощай, Полумна Лавгуд.  — Прощайте!       Выбежав из комнаты, она бросилась к первой двери справа. Она выглядела, как парадная дверь ее дома. Повернув ручку в виде головы грифона, она вошла. Ее встретила женщина, похожая на нее саму. Полумна долго вглядывалась в полузабытые, но все такие же родные черты лица своей матери.  — Мама? Женщина кивнула и обняла ее так же, как когда-то делала это много лет назад.  — Доченька… Как же я по тебе скучала… Папа сейчас придет.