Одно из двух

Юрий старается не замечать золотой отблеск на безымянных пальцах. Его сознание отказывается признавать эту деталь, и он довольно успешно терпит большую часть вечера, даже несмотря на то, что в это чёртово кафе припёрлись все, кому не лень. Терпит и мысленно хвалит себя за выносливость, но, когда возгласы о свадьбе звучат уже едва ли не на всё помещение, сдерживать своё потрясение и раздражение становится всё сложнее. Плисецкий пытается сбросить эмоции на Виктора, но всё оборачивается совсем не так, как он планировал. Вместо глупой улыбки и каких-то нелепых слов Никифоров улыбается самодовольно, сжимает его челюсть и смотрит в упор, не то чтобы больно, но в его взгляде заметно мелькает угроза, отчего Юрию резко становится не по себе. — Хочешь посоревноваться со мной? И это звучит странно, потому что они и должны быть соперниками, они должны бороться за первенство на льду, но Юрио чувствует, что речь далеко не о фигурном катании. И понимает, что просто обязан получить золото. Как минимум, для того, чтобы сорвать эту дурацкую свадьбу и доказать, что отношения Виктора и Кацудона не стоят и ломаного гроша. Он, конечно, не хочет разрушать их жизни, он знает, что Кацуки наверняка будет больно и обидно, но готов пожертвовать якобы зародившимися у этих придурков «чувствами», чтобы не разрушить жизнь собственную. Потому что плевать ему уже на Виктора, его мотивирует совсем не он, и Юрий продолжает двигаться вперёд далеко не для того, чтобы показать Никифорову, кого он упустил. И поэтому Плисецкий трудится в поте лица, проводит нескончаемые часы на катке, тренируется и стискивает зубы. Он обязан выиграть. И он выигрывает. И даже немного этому удивляется. Удовлетворение медленно распространяется по всему телу, Юрио смотрит широко распахнутыми глазами куда-то перед собой, тяжело дышит после выступления, а осознание отказывается укладываться в голове. Он действительно выиграл. И Юрий оглядывается на Кацуки — честное слово, это уже стало привычкой — в надежде увидеть его реакцию, но взгляд всё никак не может зафиксироваться на знакомом силуэте. Юри поблизости нет. Плисецкий вроде и понимает, этот хлюпик наверняка ревёт сейчас где-то из-за поражения, но в груди всё равно колет от совершенно детской обиды. Он, Юрий, ведь тоже старался. И ему очень хочется быть признанным. Хоть кем-то. Кем-то равным, кто видел его труды и его развитие всё это время. Юрио знает, что Кацуки видел. Юрио знает, что Кацуки наблюдал. Но его здесь нет. Плисецкий раздражённо цокает языком и отгоняет мысли о Кацудоне прочь. Ведь победа важнее? А на торжестве он снова цепляется за этот проклятый отблеск на безымянных пальцах и понимает, что, кажется, его победа ничего на самом деле не изменила. Слышит обрывки фраз о том, что Юри ещё не собирается покидать спорт, что попробует снова и обязательно возьмёт золото. И что свадьба всё равно состоится. Ногти сильно впиваются в кожу ладоней, Юрий уверенно шагает к Кацуки, дёргает его вниз за галстук, чтобы удобнее было тянуться, наматывает ткань на руку и целует. Жадно, так, словно надеется тем самым выкрасть весь воздух из его лёгких, пользуясь ступором самого Юри и остальных присутствующих. Кусает нижнюю губу в раздражении, потому что как же его всё это задолбало, и отстраняется прежде, чем его попытается отогнать Виктор. Юрий вглядывается в глаза Кацудона, щурится, и на какой-то миг ему кажется, что вокруг нет никого на самом деле. Только до растерянности удивлённый Юри, никак не ожидавший такого поворота событий. Ведь и правда. Кому в голову вообще мысль придёт. Но Плисецкий — победитель. Ему сегодня можно всё. Это потом уже он сидит на холодном камне парапета у берега, обхватив руками колени, и вглядывается в горизонт, медленно остывая и пытаясь понять, на что можно сбросить вину его поступка. И ему самому неловко и одновременно ужасно стыдно. Это ведь совершенно безрассудно, и себя Юрио таким образом спасти всё равно не сможет (уже не смог). Вдали медленно поднимается солнце, Плисецкий продрог, но возвращаться в гостиницу пока не хочется. И он думает, думает и думает. Анализирует. Делает то, чего делать ни в коем случае не следует, так как это всегда приводит к неверным выводам. А ещё ему до сих пор обидно, потому что чёртов Кацудон всё ещё крадёт его мысли, а сам Юрий даже заметить не смог, когда весь этот бред вообще начался. Они должны быть лишь соперниками, но чёртов Кацуки столько раз его поддерживал, столько раз пытался ему противостоять, вставал и вставал после каждого падения, разжигая внутри Плисецкого огонь. А теперь всё закончится?.. И Юрио впивается зубами в костяшки пальцев, сжимает челюсти, отгораживается болью от всех мыслей, потому что чувствует, как внутри что-то с хрустом надломилось. Он хочет продолжать соревноваться с Юри, он хочет ещё раз поделиться с ними испечёнными его дедушкой пирожками и, быть может даже, искупаться в горячих источниках Хасецу. Только у Кацуки есть Виктор, а Юрий здесь — третий лишний. Особенно теперь. Самоуверенность Никифорова вполне объяснима — это соревнование заведомо проиграно. И Плисецкому остаётся только быстро собрать вещи и вернуться в Россию, не дожидаясь остальных. Плевать он на них хотел. И на Кацуки с Виктором — тоже. Юрий старательно игнорирует любые новости и быстро переключается на ленту с собственными опубликованными фотографиями, неосознанно опасаясь, что её вот-вот заполонят снимки с долгожданной свадьбы. Какое-то время он просто подаёт признаки жизни с помощью обновлений в инстаграме. Создаёт иллюзию того, что ничего не изменилось. Сам же тонет в этой проклятой иллюзии, лишь бы не возвращаться мыслями в прошлое. Его «любовь» чиста и невинна, несмотря на характер взбунтовавшегося подростка. Он — чёрт подери — влюбился в глупого и слабохарактерного Кацудона, втрескался подобно девчонке, потому что почувствовал, что его наконец кто-то принял именно таким, каким он был. Потому что даже после того, как его впечатали лицом в пол, Кацуки вглядывался в него несколько секунд, а потом улыбнулся ему так понимающе, что у Плисецкого едва не свело скулы от злости. Потому что Кацуки упорно продолжал его поддерживать и, что самое главное, он его больше не боялся, разглядев внутри что-то такое, что сам Юрий всё время старательно пытался скрыть. Только вот всё это останется безответным, потому что им достались роли точно противоположные. Поздно что-либо менять. Да и не выйдет. — Вот ты где! Юрий удивлённо оглядывается и встречается взглядом с запыхавшимся Юри, глядит на него сверху вниз, пока тот пытается отдышаться, устало согнувшись. И не понимает, что такого, где ему ещё быть, если не на катке, пусть и немного в поздний час. И только потом задаётся вопросом, что Кацудон вообще забыл в России. Чем следом и интересуется. А мысленно надеется, что они не решили провести эту чёртову свадьбу, от мыслей о которой у него ком застревает в горле, здесь. Только этого ему и не хватает, как же. — Зачем ты это сделал? В голосе Кацуки нет осуждения, во взгляде — решимость и ещё что-то, Юрий не уверен, что способен сейчас что-то в нём разглядеть. Просто не хочет даже пытаться. — Сделал что? Притворяться на самом деле очень просто. Плисецкий, в общем-то, всю свою жизнь притворяется, потому маска пристаёт к лицу достаточно просто. Небрежность. — Зачем ты тогда меня поцеловал? — поясняет Юри, поджимая губы, видимо, проклиная себя за выступивший на щеках предательский румянец. На обдумывание ответа уходит не больше трёх секунд. — Потому что вот где, — Юрио многозначительно проводит ладонью поперёк горла, — сидит эта ваша свадьба. Бесите. Это даже почти не ложь, и Плисецкий мысленно хвалит себя за выдержку. Пусть так и будет. Пусть Кацуки ему поверит, пусть думает, что он сделал это чисто из вредности, потому что не может позволить сопернику спокойно жить даже после долгожданной победы. Но Юри смог забраться в его мысли однажды, и спокойно делает это и сейчас, буквально видит сквозь маску и все выстроенные барьеры, и это раздражает неимоверно. — Что ж, — тихо и немного грустно тянет Кацуки, как-то странно поведя плечом, — тогда можешь радоваться. Свадьбы… не будет, я полагаю. Пауза. — Ты гонишь? Юри как-то неловко улыбается и потирает затылок. Кацудон его понимает, а ещё — к его же сожалению — он привык много думать. Из груди вырывается смешок. В голове возникает догадка, но она настолько абсурдна, что Юрий озвучивает её нехотя. — Только не говори мне, что из-за этого ты бросил Виктора и примчался сюда. Ни за что не поверю. Пауза. — Так получилось. Плисецкому хочется смеяться. Громко, надрывисто, буквально до истерики, над Кацуки и над ним самим. Потому что — ну серьёзно — Юри не может его любить. У Юри есть Виктор, а у Виктора есть Юри. Ему, Юрию, здесь не место. Рядом с Виктором может быть только один. Он всё ещё твердит себе это, но Кацудон не испаряется подобно галлюцинации. Продолжает стоять напротив, улыбается, растерянный и явно не очень понимающий — как и сам Плисецкий — происходящее. — Ты — полный кретин. — Я знаю. А ещё целовать Кацуки можно и без злости, зависти или ревности. И это, оказывается, куда приятнее.