В картонном ящике

      У Митчелла на запястьях шрамы, грубые и ещё не зажившие. Спрятанные под длинными рукавами.              Митчеллу снятся кошмары, от которых он просыпается каждую ночь, кричит и тяжело дышит, глядя в темноту комнаты.              Митчелл не любит прикосновений к себе.              Он не ездит в автобусе или метро. Соскребает последнюю мелочь и заказывает такси.              Митчелл хмурый и дёрганный шестнадцатилетний подросток. Не поломанный, но надломленный до глубокой трещины внутри.              Он часто трёт щёку, никогда не смотрит в глаза и кусает нижнюю губу до такой степени, что она кажется воспалённой.              Митчелл почти не разговаривает и старается отвечать односложно.              «Ты любишь чай с лимоном?»              Почти незаметный кивок.              «А какие конфеты тебе больше нравятся?»              Молчит и смотрит в сторону, ведёт плечами и как-то раздражённо качает головой.              «Угощайся любой».              Не двигается, даже почти не моргает и просто смотрит на часы, мысленно считая секунды.              С ним сложно работать, с этим Митчеллом. С подростками всегда сложно.              У Стива не получается. Десять сеансов — всё бесполезно. Он говорит об этом матери Митчелла, та смотрит на него с мольбой.              «Вы же лучший психотерапевт в городе!»              У неё в глазах отчаяние и желание отдать любые деньги. Он в ответ разводит руками.              «Я психотерапевт, а не бог».              Больше Митчелл к нему не приходит.              Стив внезапно встречает его через полгода в парке, у пруда. Он сидит на промёрзшей траве, покрытой инеем, и кидает куски хлеба в воду. Утки дерутся, отбирая еду друг у друга. Митчелл даже не смотрит.              Он выглядит точно таким же, каким он его запомнил. Растрёпанный, в рваных джинсах, c коллекцией серёжек в ушах. И с пустотой в светло-карих глазах.              — Привет, — Стив садится рядом и тоже не смотрит на вымокших из-за борьбы уток. Он смотрит на хлеб в чужих руках, который мнут пальцы, разрывая его на кусочки.              Наверное, именно так разорвали однажды душу самого Митчелла.              В ответ опять молчание. Стив понимает — узнал. Но не считает нужным отвечать. Как всегда.              — Знаешь, ты мой первый клиент, с которым я потерпел неудачу.              В пруд летит ещё один кусок, утки шумят и хлопают крыльями. Стив наблюдает за ними секунду.              И снова переводит взгляд на Митчелла. Тот уже ковыряет дырку в джинсах на коленке, отложив хлеб в сторону. Утки вытягивают шеи и ждут добавки.              Молчание затягивается, становится холодно сидеть. Стив накидывает на голову капюшон и протягивает руку. Без слов. Митчелл так же безмолвно смотрит в ответ. На руку, не на него. И тоже встаёт, но поданную ладонь игнорирует.              — Пойдём. Твоя мама, должно быть, волнуется.              Митчелл дёргает плечами и морщится. Стив понимает, что за него уже давно никто не волнуется. Он хмурится, зная, что отчаяние часто перерастает в равнодушие. Наверное, и у этой женщины получилось так. Ещё одна проблема, на которой он умеет зарабатывать.              Стив идёт в кафе. Митчелл почему-то идёт за ним. Садится напротив и смотрит в окно, дыша на промёрзшие кончики пальцев. Стив наблюдает за ним, пока ждёт официантку. И думает, что этот мальчик не заслужил ни шрамов на руках, ни кошмаров, ни психотерапевта.              Митчелл красивый для того, кто стал бледной тенью апатии. Высокий, скорее всего, вытянется ещё, с прямым носом и насыщенно каштановыми волосами, играющими рыжиной под электролампой. Стив не может представить, каким он был раньше.              Улыбался ли? И какая у него улыбка? Широкая или сдержанная?              Смеялся ли?              Плакал ли?.. Плакал. Стив точно знает.              Мать нашла Митчелла в ванной, с лезвием, вынутым из бритвы, в крови, рыдающего прямо на полу, свернувшись в клубок. От боли. В теле боль давно прошла, даже шрамы затянулись. А внутри, туда, куда не пробраться ни антисептикам, ни йоду, ни бинтам, всё ещё вспорото и нарывает.              Стив видит это. Не потому что он лучший психотерапевт в городе, просто на лице Митчелла всё написано. В его безжизненных глазах, в бледных веснушках и опущенных уголках губ.              Им приносят заказ. Кофе и чай с лимоном. Митчелл моргает несколько раз и пододвигает кружку к себе.              Пальцы отогреваются, но он всё равно держит их над паром, идущим от чая.              Стив подпирает подбородок ладонью и продолжает наблюдать.              Митчелл живёт в своём мире. В маленькой картонной коробочке, хрупкой и промокшей от внутренних терзаний. Пропитанной болью и недоверием.              Подростки — хрупкие. Они надламываются порой из-за сущей ерунды.              Но при этом подростки невероятно сильные, умеющие вытаскивать себя из пучин настоящего ада и становиться по-настоящему взрослыми.              — Ты не виделся с ним больше?              Взгляд Митчелла меняется в одно мгновение. Он резко поднимает голову и бледнеет ещё сильнее. Смотрит почти испуганно.              Стив понимает — нет, не виделся.              Это к лучшему. Ни к чему видеться с тем, кого считаешь отцом, а он тебя вжимает в кровать и насилует. До разрыва сознания, слёз и ненависти к самому себе.              Они выходят из кафе и идут по улице. До перекрёстка вместе, дальше по разным дорогам. Возможно, навсегда.              Стив останавливается первым. Достаёт визитку и с обратной стороны пишет адрес.              — Когда будешь готов поговорить — приходи. Это мой адрес, домашний. Это не будет встречей с психотерапевтом, просто с… другом.              Ему хочется помочь. Он думает, что должен помочь. И держит визитку до тех пор, пока Митчелл не берёт её и не кладёт в карман куртки.              Стив смотрит ему вслед долго, пока он не скрывается за поворотом. А потом ещё стоит несколько минут. В голове ни одной мысли. В груди жжёт желание сделать хоть что-нибудь. Но оно душится беспомощностью.              Пока Митчелл не захочет, он бессилен.              Митчелл появляется на пороге его квартиры через год. Всё в той же куртке, с теми же шрамами, воспалёнными глазами, полными безысходного отчаяния. Только волосы коротко острижены.              Стив впускает его в квартиру и закрывает дверь. Митчелл смотрит, долго смотрит на него, и в этом взгляде видится просьба. Странная просьба, молчаливая, о которой Стив никогда не задумывался, как о способе решения проблемы.              И он мысленно отрицает, понимая, что клин клином вышибают только в поговорках. От психологических травм так не избавляются. И вся его разумная часть протестует против этого взгляда.              И Стив уже готов отказать, объяснить, почему это неправильно.              Но что-то идёт не так. Он открывает рот, а Митчелл уже шагает к нему — прямо так, не сняв куртки, не произнеся ни слова, — шагает и целует. Неумело, слишком влажно, не очень приятно. Но в поцелуе чувствуется мольба, словно Митчелл падает на колени.              Стив не смеет отказать.              Он сдёргивает с его плеч куртку, прижимает за талию к себе и подталкивает к спальне. Перехватывает инициативу, показывая, что такое настоящий поцелуй, и чувствует, как откликается чужое тело.              Без фанатизма, с благодарностью. Без яркого возбуждения, с отчаянием.              И самому мерзко, но за его спину так хватаются, на него так смотрят, что Стив продолжает. Освобождает от футболки, сдёргивает джинсы и на мгновение замирает, глядя на лежащего и терпеливо ждущего продолжения мальчишку.              Стив никогда не спал с мужчинами. Но он знает, что нужно делать. Медлит всего лишь мгновение, давая себе последний шанс передумать.              А после срывается вниз и уже не останавливается.              Внутри Митчелла горячо, узко и болезненно тревожно. Он не закрывает глаза, и можно разглядеть его расширенные зрачки, заполнившие собой почти всю радужку. Стив не отрывается от него, двигается размеренно и осторожно проводит языком по искусанным губам, словно одним этим жестом он сможет залечить не только мелкие ранки, но и те, что гораздо глубже.              У Митчелла не стоит, но дышит он тяжело, впиваясь в чужие плечи пальцами так сильно, что их почти сводит от боли.              Стив терпит — Митчеллу гораздо больнее.              До самого конца, пока лицо не искажает гримаса, а по телу не проходит дрожь.              Стив скатывается с него, стягивает презерватив и смотрит в потолок. Он не уверен, что поступил правильно. Митчелл — уверен. Потому что впервые за долгое время он дышит не затравленно. И перед глазами не встают картины из прошлого, стоит только прикрыть веки. Он сообщает это одним касанием: лёгким благодарным прикосновением пальцев к ладони Стива.              Тот кивает. Один раз. Второй. Третий.              Кажется, истерика начнётся сейчас у него. Но Митчелл, словно чувствуя это, переплетает их пальцы вместе, пододвигается ближе и говорит. Впервые говорит с ним за долгое время. Почти шепчет.              — Спасибо.              Стив чувствует, как в душе поднимается волна радости, удовлетворения и воодушевления. Он крепче сжимает чужую ладонь и продолжает смотреть в потолок.              Митчелл не настаивает ни на чём. Стив не согласился бы. Они оба это знают.              — В этом городе нет ни одного клиента, которому я бы не смог помочь, — вдруг говорит Стив, поворачивая голову.              Митчелл несколько секунд наблюдает за ним, а после медленно, очень-очень медленно улыбается. Стиву так кажется, потому что уголки губ совсем немного, но приподнимаются.              Сейчас это кажется самым важным.