Sweater Weather

      Хлоя выбегает из своего пентхауса под снегопад с жирной, криво размазанной помадой цвета фуксии на губах и без ужасно-желтого шарфа вокруг шеи. Покрасневшая на подушечках пальцев рука сжимает смартфон так сильно, как может; мороз кусает Хлою за кожу на лице и заставляет мокрые от слез щеки цвести алыми розами.       Хлое двадцать четыре года, и в это шестое декабря она осталась одна.       Она кривит физиономию, вдыхает носом свежий зимний дух и шумно выдыхает. Пар идет изо рта; Хлоя сейчас как разъяренный бык, как оставленный на плите на несколько минут дольше чайник. Светлое каре не видело расчески с самого утра, и пусть его. Какой смысл прихорашиваться, раз все равно осталась в пузыре своей золотой клетки, совершенно одна.       Хлое, наверное, так и надо. — Да пошел ты! Видеть тебя не желаю! Никогда! — орет она в трубку, краснея еще пуще, отсылает глубокомысленное голосовое сообщение парню (теперь уже с пометкой «бывший») и дрожащими пальцами стирает его номер из списка контактов. Убирает телефон в карман модного пальто от Агрестов и смотрит на свои обутые в черные сапоги ноги, дыша через раз и смаргивая черные от туши слезы.       Это был двадцать седьмой, предпоследний номер, который она стерла.       Хлоя остается стоять возле входа в дом и гипнотизировать землю. А сумерки сгущаются все плотнее, — до наступления новой полосы истории осталось всего ничего.       Снег засыпает сахарной пудрой ее волосы и шарф. Хлоя Буржуа остается одна на пустующей улице, с пустующим списком контактов и в абсолютно детской растерянности. И беззвучно плачет; потому что знает, что уже не получится по щелчку пальцев сконцентрировать всю планету вокруг нее одной. И папа-толстосум (который, спасибо большое, даже не удостоил ее звонком) не кинет к ее ногам парочку сотен теплых пледов и столько же по-собачьи преданных друзей.       Так ей, наверное, и надо.       У Хлои остается парочка франков, небрежно смятых в кармане между связкой ключей. Ей бы сейчас взять и сесть в автомобиль да уехать в какой-нибудь клуб и там забыться — с выпивкой, с каким-нибудь красавчиком или красоткой, да неважно. Хоть что-нибудь предпринять, чтобы это сосущее ощущение ненужности и пустоты растаяло и отпустило, как клещ, ее сердце.       Она поднимает голову и смотрит вперед. На стоянке машины замело снегом; зрение упало в синем мареве вечера. У Хлои с собой пятьдесят франков, ключи от дома и машины, модные шмотки и звенящее в висках и груди тупой болью одиночество.       Буржуа думает, что заслужила.       Думает, что лучше пойти, завернуться в колючий плед и смотреть старые стримы с поля сражений Леди Баг до утра, отключив везде свет и вырубив телефон. Смешно и несерьезно, конечно, как в юношестве. Только с бухлом рядышком и истеричным пьяным плачем до хрипоты.       Думает заковать в лёд свое сердце и заставить маску стервы впитаться в каждую пору, в каждую клетку: срастись с ней, как какой-нибудь жуткий мутант с незримым людям отвратным отростком. Так же проще, так же ей и надо.       Хлоя, на самом деле, много думает. Обо всем, о немногом, о каждом. Счётами-пересчётами занимается, грызет галету науки по вечерам, лишь изредка отвлекаясь на бездумные развлечения с, тьфу ты, друзьями. Хлоя в свои двадцать четыре предпочитает больше думать и меньше чувствовать.       Получается плохо.       И решив, что больше уж точно не получится мыслить хладнокровно, она скрипит сапогами по снегу, перемахивая через проезжую часть к своему авто.       Рождественская темнота накрывает ребенка-Землю пледом, целуя холодным поцелуем зимы в румяные щеки. Иссиня-черное, красивое такое, и очень знакомое; тротуар заляпан желтыми кругами фонарей, как пятнышки на…       Кое-чьем костюме.

***

      Хлоя — пропащая душа.       Хлоя стерва с крашенной в платину головой, с надменным взглядом, кричащим уперто и яростно, что все у нее отлично, и никто и ничто не испортит Снежной Королеве ее праздник. Ее пальцы сжимают руль машины, фары золотом прорубают синюю тьму Рождества. Похоже на аллегорию.       Дворники работают на полную мощность, а мимо мчатся снежные мухи, машины и дома, смазываясь в нечеткие пятна. Не круглые, и спасибо на том. Часы на приборной панели безжалостно приближаются к бою курантов.       Хлоя в свои двадцать четыре года сошла с ума от капризов и фальши, быть может, и совсем не умеет остановиться и чуть замедлить ход своей ребячливой упрямости, смириться с тем, что мир вокруг нее — не ее личное королевство. А значит поздно бить по тормозам, когда пальцы уже нажали на последний контакт в телефоне — «Дюпэн-Чен».

***

      Она сбегает в Рождество из дома от дорогой мебели, стрима с Леди Баг и носков с витиеватой эмблемой «А». Отказывается от логики и раздумий, падая в пучину старого, юного и очень теплого, которое пахнет хлебом и похоже на мягкую холодную темноту за окном. Такую, знаете, со всполохами иссиня-черного.       Хлоя стоит на пороге уютного частного дома. Он маленький, в красный кирпич и неровно увешан искристыми гирляндами. Омела висит на двери, и в отражении колокольчика видит собственное лицо — жалкое, красивое и уставшее.       Буржуа слегка отшатывается, как только колокольчик звенит и отъезжает от ее взора вместе с дверью, впуская в зимний вечер знакомый желтый жар с запахом отменной выпечки. — Хлоя? — раздается удивленное и ничуть не скромное с порога. — Она самая, — кивает блондинка, цепляясь с рвением утопающего за свою ледяную маску. Но она внезапно чувствует себя выжатой, как лимон, опустошенной напрочь и ужасно, просто невозможно одинокой. — Впустишь? Тут не самая лучшая погодка. — Конечно, — отмирает Маринетт, вытирая выпачканную мукой руку о аляповатый фартук. Хлоя бездумно читает на нем: «Поцелуй повара!» — Проходи.       Она отходит в сторону, скромно улыбаясь, и впускает гостью в дом. Хлоя не оглядывается.

***

— Ты вовремя, — жизнерадостно говорит Маринетт, снуя по крохотной кухне с поварешкой в руках. Ее волосы стянуты пучком на затылке и на щеке мазок шоколада; она чувствует себя совершенно прекрасно, спокойно и нормально, ничуть не стесняясь тесноты и бедности своего домика, тогда как Хлое хочется рвануть отсюда что есть сил. Не потому что обстановка «убогая», — благодаря Маринетт здесь вполне мило и уютно, — а потому что сама здесь лишняя. — Да? — выдает на автомате Хлоя, рассматривая скатерть стола и грея ладони о чашку с какао. За окном так темно, словно они с Маринетт застряли в космосе и этот домик — их маленький, единственный островок жизни и света. — Да! Шоколадный суп почти готов, — улыбается Дюпэн-Чен блондинке и сдувает прядку с лица. Хлое немного страшно, и она жжет язык о какао, дабы рассеять странные чувства и постараться понять, какого вообще хрена она делает дома у Дюпэн-Чен и что нужно предпринять. Срочно. — С малиной, м-м-м, — бормочет Маринетт, втягивая носом сладкий аромат. Кажется, что каждый участок в этом доме пропах сладостью и (Хлоя невольно принюхивается) духами с ароматом сирени. — Вкуснятина. Точно не хочешь печенье? — Нет, — повторяет в двенадцатый раз Хлоя, делая глоток. Маринетт пожимает плечами и разворачивается спиной к Буржуа; хлопочет вокруг плиты, снует туда-сюда пятном нервов, растерянным комом. Движения, как и когда-то давно, рваные и резкие, только в словах не путается. — Ведешь себя так, — вдруг хрипит Хлоя, облизывает губы, — словно ждала меня. Словно все так и должно быть.       Маринетт резко останавливается с ложкой в руках; ее лицо покрывается краской, губы поджаты и глаза по-идиотски часто моргают. Хлоя с тугим нервозным узлом в животе ждет ее ответа и с усмешкой отмечает — Дюпэн-Чен в свои двадцать четыре не умеет холодно думать, слишком эмоциональна и открыта людям. — Просто… — Маринетт стушевывается, мнется на месте, отводит взгляд. — Все заняты… Родители давно уехали, знаешь?.. Друзья отмечают с родными… А Адриан, ну, мы с ним…       Хлоя красноречиво закатывает глаза и отворачивается, потягивая какао, а Маринетт более не произносит ни слова, прекрасно понимая по жестам блондинки, что та не хочет слушать дальнейшие оправдания. Теперь понятно — они обе действительно остались среди заснеженной пустоты в маленьком красном доме Маринетт, совершенно одни и совершенно дурные. — У вас был красивый роман, — безразлично бросает Хлоя. При воспоминаниях об Агресте, укатившем работать в Лондон и вопреки обещаниям оставившем Маринетт, ее кутает неприятным холодком. Вообще странно, что как бы ни было в доме тепло, ее все равно царапает прохлада. — Спасибо?.. — лопочет Маринетт, хлопает ресницами и, вздохнув и замахав руками перед лицом, с красными щеками продолжает заниматься готовкой. На ее внезапный крик Хлоя вздергивает бровью: несносная Дюпэн-Чен в свои двадцать четыре года не может обойтись без хотя бы одного подгоревшего блюда.

***

      В комнате Маринетт все аккуратно и чисто, много рукодельных поделок и рабочий стол завален книгами и чертежами. Помещение залито уютным полумраком светильника в форме кошки, серебристые «дождики» свисают с полок и мишура на занавесках отсвечивает фиолетовым. В комнате Маринетт Хлоя не чувствует себя как дома.       И это хорошо.       А еще Хлоя мерзнет; вот так, по правде, растирая плечи ладонями и сцепив зубы, сжимаясь в клубок и шмыгая холодным мокрым носом. Ее волосы похожи на белое разворошенное гнездо, помада вся слизана и под глазами крошка от туши, на щеках мазки чернил. Хлое бы подскочить в своей привычной манере и разыграть комедию из-за сломанного ногтя или неприятного запаха из подмышек, но она только ежится, сидя посередине комнаты на полу и вжимает в свой живот собственноручно сшитую Дюпэн-Чен подушку. В желто-черную полоску, кстати — совсем безвкусно и очень знакомо.       Маринетт залетает в комнату с тонким пледом на плече и подносом в руках. Запах травяного чая впитывается во все, что есть в нежно-розовой комнатке: пушистый ковер, маленькую кровать, шкаф чуть ли не на всю стену и в платиновые волосы Хлои. Дюпэн-Чен улыбается отвратительно-мило, и огромный свитер на ее пухленькой фигуре тоже — отвратительно-милый.       На подносе тарелка с печеньем. Ванильным и шоколадным кремом Маринетт разрисовала лакомство разнообразными картинками. Хлоя благодарно кивает, когда хозяйка дома садится с ней рядом и ставит поднос, и хватает печенье с божьей коровкой. Съедает за минуту, скрипя сахаром на зубах. Будто бы назло, из мести. — Очень вкусно, — Хлоя неловко стряхивает крошки со своей водолазки (совсем бесполезной, учитывая, что ей в ней так холодно). — Спасибо. — Тебе спасибо, — Маринетт кусает губу, но потом облегченно выдыхает и улыбается. — За то что приехала. Я бы со скуки померла тут. — А тебе спасибо за то, что не выкинула меня на улицу, — уголки губ приподнимаются в усмешке. — А тебе спасибо за то, что… — Ох, Дюпэн-Чен! — смеется Хлоя. — Хватит уже, мы так до утра будем!       У Маринетт в ее двадцать четыре смех такой же, как и в ее пятнадцать — нервный, добродушный и звонкий. У нее домик — остров света и обещания того, что все неудачи временны и что завтра улыбаться будет легче. В ее комнате много мягких вещей, которые бьют по памяти приветливым кулаком, как старый друг в плечо при приветствии. От Маринетт пахнет выпечкой, духами, потом и всем, чего никогда не было у Хлои. Настоящим. — Ой! — восклицает девушка, заметив, как обнимает себя руками Буржуа. — Ты же замерзла! — Пустяки, — отмахивается Хлоя. — Чай согреет. — Оно, конечно, так, — согласно кивает Маринетт. — Но вряд ли чай сможет греть тебя достаточно долго. Подожди…       Она подскакивает с места и идет к широкому шкафу, открывает его; Хлоя видит много разной одежды, дешевой и наверняка, в основном, сделанной своими руками. Вещами шкаф забит щедро, но для Хлои, для человека, у которого дома целая гардеробная, это мелочи, пустые прихоти.       Ногти впиваются в плечи. Свитер Маринетт сползает на плечах, и сливочная кожа в полумраке покрыта чернильными тенями, отброшенными от мебели. Это, думает Хлоя, самое красивое, что она видела в последние несколько дней. Недель. Нет, месяцев. — Маринетт… — вздыхает Хлоя, увидев, как Дюпэн-Чен пытается вытащить из самой глубины какой-то свитер. И тянет сильно, так, что вот-вот все содержимое шкафа вывалится наружу. — Секунду, я почти достала! — хрипит упрямо Маринетт, а Хлоя глаз оторвать не может от полоски кожи под ее свитером. — Маринетт, не надо. Сейчас все рухнет к чертям. — Нет, не рухнет, говорю же, я почти…       В конечном итоге Маринетт оказывается под кучей платьев, рубашек и блузок, а несколько вешалок с грохотом свалились вниз; они с Хлоей смеются и темноволосая пигалица тянет Буржуа на гору шмоток, зарывает ее под грудой тканей и смеется, кроша печенье зубами и пальцами прямо на лицо Хлои. А той кажется, что с ее лица вместе с остатками туши сползает по льдинке, постепенно и медленно, будто в лицо кинули снежок и он начинает таять среди тепла, хлеба и иссиня-черных прядей девушки, которая сейчас ей улыбается. — Ты все равно мерзнешь, — подмечает Маринетт, смотря на Хлою. Хлоя смотрит в потолок, находя в его узорах божьих коровок и пчел. Не страшно.       Высокомерная, хитрая улыбка расползается по лицу Буржуа, а ледяные пальцы вдруг ныряют под свитер Маринетт. Девушка ойкает и краснеет. Подлые руки приподнимают огромный свитер, и Хлоя без стеснения ныряет под него, задевая губами и холодным кончиком носа живот и мягкую грудь Маринетт. Боже, да эта девица сама как сдобная выпечка — и Хлое, черт возьми, хочется попробовать ее на вкус. — Уже теплее, — шепчет Хлоя, прижимаясь ближе к обнаженному туловищу, а Маринетт смотрит ей в глаза с удивленно-смущенным выражением на лице. — А мне не совсем, — бормочет. И к уголку губ иссиня-черная прядка прилипла. Хлое не обидно от ее фразы ничуть.       Хлое Буржуа двадцать четыре, и в списке контактов у нее останется один-единственный номер, в груди забрезжит свет и ледяная маска скатится каплями с лица по губам и телу. Маринетт Дюпэн-Чен двадцать четыре, и в ее безразмерных свитерах хватит места для всех неудачников и заблудших. Даже для тех, кто когда-то причинял ей боль.       И пока они самозабвенно целуются в полной тишине домика, путая свои дыхания и аромат остывшего чая, Рождество засыпает белым одеялом их личный островок искренности и уюта. И кстати, никто им больше не нужен.