его список

Зимой люди меньше всего походят на людей. Конечно у них всё также по пять пальцев на руках и ногах, а мыслей в голове больше, чем снежинок на шапке с помпоном, но всё-таки именно в белоснежные морозы хочется перестать решать срочные вопросы об оплате аренды за квартиру и расшатанном курсе валюты. А хочется взять себя, положить под два толстых одеяла и впасть в долгую, беспробудную спячку. Чувство снега, праздника и аромата мятных пряников, тянущегося веточкой из кухни — всё это перестает трогать, когда забываешь себя в работе и страхе не прокормить дорогих сердцу людей. Выходные превращаются в возможность заняться большой стиркой, а не поваляться подольше в постели, вспомнив где-то на второй секунде пробуждения, почему ты не завел с вечера будильник. Чимин часто моргает, стряхивая с ресниц лёгкий недосып прошедшей ночи. Впереди на дороге так влажно и пустынно, что мальчик выезжает из города на тридцать минут раньше, чем нужно и хотелось бы. Играется пальцами на коробке передач, а мокрый снег лижет подмёрзшую дорогу, когда через метров десять какой-то паренек сигналит ладонью, прося его сделать остановку. В армейских ботинках и широко распахнутом пальто, он обегает скользкие куски асфальта, чтобы устроиться по правую руку от Чимина и стянуть с тёмных волос шапку, проговаривая: — Спасибо, что остановился Голос у парнишки низкий, красивый. А от громадной улыбки самую малость замирает сердце. Чимину не нужно ничего спрашивать, тот сам ему всё рассказывает, и Чимин думает, что слушать попутчика ему нравится больше, чем радио. Ким Тэхён рассказывает про то, что чиминова машина — первая, которая проезжала за утро по этой богом забытой глуши. Еще он рассказывает про то, как шел километры, пока на деревьях хрустели ветки, а мороз рисовал кружева на его ресницах. И вот еще что: у Тэхёна есть список. И этот список важнее, чем температура собственного тела. — Значит, — подытоживает всё услышанное водитель, не отвлекаясь от дороги, — ты проделал весь этот путь, чтобы побывать на пляже Хэундэ? И всё? — Не просто побывать, — говорит странный парнишка, держа две большие ладони прямо перед печкой. Кожа на них немного шелушится, а на длиннющих пальцах сверкают кольца. Чимин тоже мёрзнет, но рядом с Тэхёном вдруг оказывается так тепло, что его накрывает всем происходящим, словно старым, бабушкиным пледом. — Когда другие люди слишком боятся заморозить носы, а перемолотые ракушки спят под толщей чистого, только выпавшего снега. Когда можно занять самое лучшее место для того, чтобы высмотреть над скалами ярко-оранжевый восход. Вот тогда я хочу там побывать. Чимин просто кивает и больше ничего не спрашивает. Ему сложно понять. Ещё сложнее разделить понятие о прекрасном. У него нет красивых идей о том, чтобы тратить себя на списки простого карандаша и маленьких дел, которые страшно не успеть переделать, пока дышишь. У него всё куда проще: нужно закончить статью до конца недели или он лишится работы; нужно купить в ванную лампочку, иначе надоело подсвечивать поздним вечером крема и флакончики фонариком от телефона; не забыть почистить аквариум с рыбками; со всем перечисленным попробовать не забыть себя в этой бесцветной рутине и дотащить поздним вечером до постели. Так что на тэхёновы розовые рассказы о «важном», он только пожимает плечами, оттопыривая нижнюю губу с сухим: — Ладно. — А ты? — спрашивает Тэхён, ёрзая поясницей по креслу. — Я? — Куда ты едешь? Чимин прочищает горло, бросая короткий взгляд в зеркало заднего вида по ту сторону окна. В начале седьмого утра дорога наконец-то начинает тесниться другими машинами. — На свадьбу, — мальчик ловит вопросительный взгляд нового знакомого и растеряно добавляет, — на свадьбу своего старшего брата. Тэхён обратно улыбается и признается: — Я люблю свадьбы. Его все еще блестящие от воды на улице волосы топорщатся по сторонам, а капли с висков скатываются до подбородка. Медленно до такой степени, что возникает нестерпимое желание захватить пальцем бусинку влаги и срисовать целый портрет с чужих контуров. — Можно уже на следующий день после того, как обменялись кольцами, бросаться друг в дружку подаренными тарелками из несправедливо-дорогого фарфора и где-нибудь в середине ночи угрожать не вернуться. Но только в этот день, когда смотрят семьи и человек, которого ты выбрал из миллионов, все счастливы до беспамятства. И все такие красивые, нарядные, а чтобы поплакать, не обязательно прятаться, закрываясь ото всех под замком. В такие дни хочется, чтобы у всех всё было хорошо. Безвозмездно. Просто потому, что счастье обсыпается на всех, как штукатурка, и должно обязательно куда-то деться. Понимаешь? Скорость успевает упасть до 40 км/ч, а Чимин перестает слышать собственное дыхание.  — Откуда ты…- вопрос не успевает до конца слететь с чиминового языка, когда оживает его мобильник, зажатый на держателе. — Да, хён, привет, — он принимает вызов, даже не потрудившись выключить громкую связь, чтобы не отвлекаться от вождения. Маловероятно, что в разговоре с Намджуном Тэхён услышит что-то, чего не должен. — Ты где?  — Я выехал больше часа назад. Правда нужно будет сделать небольшую остановку в Хэундэ, так что, возможно, пропущу семейный завтрак. Слышно, как рядом с Намджуном шумит ветер. Чимин долго ждет ответа и всматривается в экран телефона, проверяя, на линии ли еще хён.  — Зачем… те… ляж… Большая часть слов съедается помехами, но не нужно быть гением, чтобы додуматься, о чем Намджун спрашивает. — Нужно подвезти кое-кого. Чимин ловит себя на мысли, что почти ляпнул «друга». На него совсем не похоже вешать на людей подобные ярлыки так скоро. А Тэхён тем временем стучит пальцами по своей коленке и вглядывается в окно, которое плотно облепляют мокрые снежинки.  — Ты не один? — линия чуть поправляется и теперь Намджун снова разговаривает, как взрослый. — Привози своего знакомого тоже. Только поторопись. Ты же понимаешь, что я не смогу выйти замуж без своего лучшего друга? От этих слов Чимин улыбается зубами, вжимая носок зимних оксфордов в педаль газа. Когда-то, еще во времена глупых татуировок с обёртки на жвачке и слепой веры в то, что подорожник скрепит сломанные кости, Чимин бежал и врезался в завязанную морским узлом дружбу с Намджуном. Благодаря ей младший смотрел и учился тому, как отвечать обидчикам и возвращаться домой в себе и без тупой боли в мышцах. Научился делать рогатки из парочки веток и тугой резинки, а еще не пользоваться ею во вред другим. Выучил математику и сдал без красных рисунков в аттестате. Полюбил себя и научился эту любовь проявлять. А что касается Намджуна… тот тоже кое-чему научился. К примеру, защищать, оберегать, дорожить кем-то до дрожи в пальцах и до пятен перед глазами бояться потерять. Дружить с кем-то, неотвратимо впадая в другого человека, словно в отдельную галактику со своими планетами, чёрными дырами и созвездиями, обживаясь на любой из них, как будто это первое место, куда следует пустить корни. И не путайте, пожалуйста, с влюблённостью. Дружить можно так сильно, что без другого тела на второй половинке постели до самой старости ты всё равно не будешь чувствовать себя одиноко. — Конечно, хён, — отвечает мальчик немного погодя, — я скоро приеду.  — И еще кое-что, — успевает произнестись из динамика прежде, чем Чимин сбрасывает вызов, — тебе нужно будет заехать за кольцами. Я на выходных отдавал их ювелиру, чтобы подкорректировали размер. Не успел вчера забрать. Сброшу адрес смс. Люблю тебя! Гудки прорезают образовавшееся молчание, а Чимин ломит брови на переносице, вбивая в навигатор еще один адрес. — Твой брат? — интересуется Тэхён, отвлекаясь от растекшейся панорамы за окном. — Нет. Эм-м, вообще-то это жених моего брата. Тэхёновы глаза забавно увеличиваются в размере, когда губы выпускают неопределённое: — Оу. — Ты ведь не из тех, кто стоит за мнением, что браки возможны только между мужчиной и женщиной? Не то чтобы Чимин собрался выкинуть попутчика из машины, если тот окажется гомофобом, но ему бы очень сильно не хотелось, чтобы так вышло. И если он правильно читает людей, то Тэхён, скорее всего, вообще не способен на какой-либо вид ненависти. — Нет! Совсем нет! — громко протестует Тэхён, бросаясь в стороны локтями. — Это здорово. Круто. — Круто, — Чимин смеётся, въезжая в границы морского порта Южной Кореи.

***

Они останавливаются, когда на улице всё еще темно, а фонари догорают последние минуты. В желтой полоске света фар можно высмотреть хлопья снега, которые истончаются, не успев опуститься до тэхёновой вытянутой ладони. Чимин опирается бедром о капот своей Хонды, осматриваясь: — Кажется, мы приехали слишком рано. Он кутается в бомбер и натягивает рукава, укрывая даже кончики ногтей. Чимину не нравится холод. Чимину не нравится торчать посреди зимы на пустом пляже в начале восьмого утра и ждать того, что происходит каждый божий день. Но он всё равно бесшумно стучит сцепленными зубами и тянется в карман за пачкой сигарет. — Не против? — спрашивает он у Тэхёна, щёлкая зажигалкой. У нового знакомого тонкая сухая кожа на шее и абсолютная невосприимчивость к холоду. Он подставляет лицо под то ли дождь, то ли снег, щурится от смеха и дышит молочной дымкой на собственные пальцы. Чимин выдыхает в противоположную от Тэхёна сторону, боясь запачкать его, такого по-странному уютного, как будто нездешнего. Каждый день встречаются так много людей, в лицах которых сплошная математика, вроде: «как погасить кредит на машину и купить для неё зимнюю резину?» или «сколько ублюдков должно меня еще использовать, чтобы я наконец-то научилась себя уважать?» И Чимин не обвиняет их в том, что жизнь, а точнее необходимость выживать, превратила их в калькуляторы. Только вот теперь на такого вот душевного Тэхёна, который всё ещё считает звезды на небе, а не в каком-нибудь журнале Космополитен, не удается смотреть без жирного вопросительного знака на месте зрачков. Мальчик бездумно выделывает кривые кольца, когда Тэхён вдруг оказывается совсем близко и берётся за тоненькое чиминово запястье. — Еще пятнадцать минут, — говорит он, поднимая чужую ладошку на уровень своего лица. — Откуда знаешь? — Чимин не двигается, пока Тэхён подводит его руку к своему рту, чтобы приложить между губ использованный фильтр. Он делает одну большую затяжку, а потом долго и медленно выдыхает в ноги. Пальцы до сих пор обнимают плотным кольцом мальчиковую кисть. — Погуглил. Оба начинают смеяться, а в таком месте и при таких обстоятельствах их смех разрастается по пляжу в одно мгновение. Невозможно перестать, когда живот уже начинает побаливать, а холод горячо одаривает поцелуями кончики ушей. Чимину приходит в голову внезапная идея, которая просится быть озвученной сию же секунду:  — В твоем списке случайно нет пункта побывать на свадьбе двух очаровательных геев? Тэхён выпрямляется, облизывая пересохшие от сигареты губы. Спрашивает:  — Хочешь, чтобы я поехал с тобой на свадьбу твоего брата?  — А ты хочешь? Понять Тэхёна не сложно. Изучить его привычки тоже. Например, Чимин уже знает, что тот ни разу не стесняется смотреть людям в глаза. Совсем. Он может даже не моргать и не факт, что прекратит даже, если вы его попросите. Так же он ни на одну секунду не может оставить в покое свои губы, кусая, обмачивая их прозрачной слюной снова и снова. А еще, так быстро, как только возможно, Тэхён отвечает на любой заданный вопрос с абсолютной честностью. Как теперь. — Хочу. Чимин тушит окурок о бумажный платок, оказавшийся в кармане всё той же куртки, и прячет внутрь её, не желая портить такой любимый Тэхёну вид на незапятнанные одеяла снега. Ощущает на себе взгляд, от которого можно немножко сойти с ума и сильно помнить до самого конца времен. Сигаретный дым рассеивается, а обещанное мальчиком солнце пока боится показываться. Словно это время — ещё не его. И Тэхён признается: — В моем списке есть еще кое-что, что я до сих пор не сделал. Чимин вжимается бедром в ледяную крышку капота, почти усаживаясь сверху. Ему не нужно об этом спрашивать, потому что всё понятно по тому, как громко Тэхён думает. По тому, как шумно сжимается внутри него грудная клетка, а животы обоих врезаются друг в друга. Тэхён целует в губы так, будто Чимин сделан из стекла и от малейшего давления разорвётся на атомы. Больше не холодно, зато хочется много большего. Мальчик обнимает Тэхёна за сильную шею, лепит своими губами из его какую-то липкую, посыпанную сахарным песком поделку, как в детстве руками из пластилина. Позволяет столкнуться языками, усадить себя окончательно на капот и раздвинуть коленки в стороны, чтобы ему было удобнее встать между ними.  — Не боишься пропустить то, ради чего ты здесь? — сдавленно интересуется Чимин, когда с его рта, Тэхён опускается до подбородка, ведя холодным носом по острому краю, пересчитывая миллиметры тугой, гладкой кожи. Тэхён машет головой, вибрируя своим восхитительным голосом где-то под чиминовой челюстью, расстёгивая наполовину замок его бомбера.  — Я боюсь пропустить это, — говорит, прикусывая передними зубами кожицу мальчика, вкус которой так отчётливо распускается на языке апельсиновой коркой и специями. — Такой вкусный, — не сдерживается и проговаривает вслух, заставляя Чимина почти стонать только от этого. — Красивый… Блять, — Тэхён вдруг ругается, а его хриплый рык скатывается внутрь под чиминову кожу, начиная качаться по венам вместе с кровью. — Ты такой красивый. Знаешь? Твои губы, глаза, когда улыбаешься или просто смотришь на дорогу, когда куришь или чего-то не понимаешь. Твои пальцы, они такие маленькие. И кожа — мягкая, как зефир. Я мог бы просто смотреть на тебя, вместо солнца. Целовать сутками напролёт. Ты так чертовски вкусно пахнешь, что я не могу думать ни о чем другом. Откуда ты взялся? Почему ты такой ахуенный? Присасывается к местечку над правой ключицей, и Чимин знает, что след останется на пару дней точно. Ему сильно плевать на то, что когда-нибудь потом подумает брат и Намджун, пусть Тэхён даже не думает останавливаться.  — Тэхён? — он зовет его, нажимая на плечи. Тот отзывается только бессвязным мычанием, продолжая рисовать носом и губами везде, куда пока может добраться. — В машину. Пойдем. Чимина легко поднимают за ягодицы, прижимая к широкой груди, и светловолосый мальчик наконец-то понимает, насколько Тэхён его крупнее. В сравнении с ним он походит на ребёнка. Тэхёну ничего не стоит перенести их обоих на заднее сидение автомобиля, когда Чимин не без труда выбирается из куртки, бормоча что-то о бардачке и смазке. Тэхён хочет сам раздеть Чимина, так что сбрасывает маленькие ладошки мальчика с пуговиц рубашки, а затем не спеша справляется с одной, второй и так до тех пор, пока тот не встречается с видом, от которого совсем не жалко умереть.  — И почему я не добавил ничего подобного в свой список? — спрашивает себя, пока ощупывает стальной корсет костей и затвердевшие пятнышки сосков под собой. Так близко, что сначала даже не верится. Так что Тэхён мажет в своей слюне один, играясь языком с тёмно-розовой кожицей, пока Чимин откидывает голову назад, выгнувшись в спине. — Ты мог бы подать для меня голос, Чимин-и? Мне так нравится его слышать. Такой надломленный. Такой нуждающийся. Заставляет меня хотеть делать с тобой так много всего, что я не знаю, где взять столько времени. Там, где проступают золотистые волоски на предплечьях, Тэхён несильно кусает, выдавливая из Чимина долгожданный звук. Справляется с ремнем и ширинкой чиминовых брюк, припуская их с крепких бёдер. Большим пальцем надавливает на головку затвердевшего члена. Просит:  — Малыш, открой глаза. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, пока я тебя подготавливаю. Чимин послушно разлепляет веки, пытаясь понять, когда в Тэхёне родилась эта решимость? Он будто бы только что повзрослел, а мальчик просто в этот момент моргнул лишь раз, оставаясь все таким же самим собой. Чимин пытается задавить эту неконтролируемую дрожь в теле от предвкушения, иначе рискует расслабиться до того, как Тэхён прикоснется к нему по-настоящему. Собственные пальцы давно пересчитывают тэхёновы волосы на затылке, пока чужие выводят по всей длине его члена геометрические фигуры. Сначала эта только одна ладонь, адски горячая и такая громадная, что Чимин почти комплексует по поводу своего размера, но позже по выпирающим венкам течёт липкая слюна, а конец застревает в тэхёновой глотке. С этой секунды в ушах младшего прогуливается до дрожи сладкий голос, слетающий рваными стонами с самых шикарных губ, что Тэхёну доводилось когда-либо видеть или целовать. Чимин подается бёдрами навстречу, толкаясь глубже. Напрочь забыв о том, что у Тэхёна также есть предел, но тот охотно принимает каждый толчок, давясь плотью, пачкая подбородок и шею в своей слюне и чиминовой природной смазке. Ему стоило бы остановиться, когда стало понятно, что Чимин на грани, но он этого не сделал. Мальчик больно прихватывает ногтями спутанные корни мягких тэхёновых волос, вырывая несколько с треском. Стонет, кричит и сводит лопатки вместе, отводя плечи назад. В конце концов кончает Тэхёну в рот и сначала ни о чем не думает. Только когда в глазах уже не так темно, как в момент разрядки, приподнимается и берётся за влажный подбородок, высматривая на лице младшего следы малейшего дискомфорта.  — Ты в порядке?  — В полном, — уверяет Тэхён, честно улыбаясь. — Ты… ты еще хочешь продолжить? Чимин успевает только кивнуть, когда его быстро забирают на колени, освобождая ширинку собственных джинсов. Всё-таки в том, что когда-то давным-давно Чимину не удалось дорасти до тэхёновых высот, можно найти свои плюсы. К примеру теперь, ёрзая на Тэхёне и помогая тому справиться с безумно узкими штанами, ему не приходилось биться головой о крышу автомобиля, заставляя себя терпеть боль в процессе чего-то ужасно приятного.  — Спасибо, — вдруг выдыхает Тэхён в чиминовы губы, оставляя на них ряд поцелуев после. Мальчик играет подушечками по рассыпавшимся вдоль ключиц родимым пятнышкам, не понимая:  — За что?  — За то, что остановился сегодня. За то, что всё это сейчас происходит. Чимин долго смотрит на Тэхёна. Всматривается в него, как будто на его лице нарисована сложная карта сокровищ, а крестик где-то надежно спрятан в каких-нибудь чёрных ресницах. И все-таки Тэхён ни за что не похож на кого-то другого. Чимин это знает, как и то, что Тэхёну не за что его благодарить. Только если наоборот. Но в случае Чимина, тот благодарит немножко по-другому. Немножко не словами. Надавливает на нижнюю губу младшего большим пальцем, тихонько и так медленно, как только возможно, выдыхает воздух из собственных легких Тэхёну вовнутрь, чтобы обжиться и там тоже, забраться так глубоко, чтобы тот не смог его потом вытравить. Кусается и жмётся плотнее, самостоятельно подводит одну руку парня к ягодицам, разводя худые пальцы в стороны.  — Давай, — мягко командует, приподнимая бёдра. Тэхён всё это время без остановки тычется лицом Чимину в взмокший висок, посасывая мочку уха. Скользит обработанным в вонючей земляничной смазке пальцем по кольцу мышц, предчувствуя офигенную тесноту внутри. Это мгновение хочется проживать по чайной ложке. Чтобы Чимин остался таким вот, слабым, разгорячённым и до беспамятства красивым, в его памяти на долгие годы. А лучше, чтобы это повторилось и завтра, и через день, неделю — до тех пор, пока в Тэхёне не погибнет эта здоровенная необходимость Чимина видеть, чувствовать, держать в своих руках и говорить по коже обветренными губами без остановки. — Ты уверен? — избито уточняет, раздвигая стенки пока только указательным. — Потому что я не уверен, что уже смогу остановиться. Тэхён уверен, что не остановится, а Чимин ни за что не хочет, чтобы тот останавливался. Мальчик чувствует в себе длинный палец, проникающий до самой костяшки, и жмётся Тэхёну под руку, складываясь в один небольшой комочек из пульсирующих ощущений. Ладошками водит сверху вниз, по сторонам по всей тэхёновой груди, которая не поместилась бы в его пальцах, будь их даже в два раза больше. Жаркая, чуть потная и такая сильная, что в контакте с ней не страшно быть беспомощным. Мальчик оставляет благодарные птичьи поцелуи в бьющиеся потерянным ритмом вены и сухожилия, чувствует, как под губами переплетаются мышцы. Щекочет влажными ресницами поверхность сосков и внезапно громко хнычет, когда Тэхён работает сразу двумя пальцами, двигая ими, как ножницами в дурацкой детской считалке, обрабатывая тугой проход неторопливо и с особой тщательностью. — Тебе хорошо? — хрипит Тэхён, прикусывая порозовевший хрящик и одну сережку-гвоздик чуть ниже. От того, как Чимин в ответ согласно скулит, он не сдерживает довольную ухмылку, как самый настоящий кот — широкую такую, захватывающую все зубы разом и настолько довольную, что в уголках губ чуть трескается бумажная кожица. — Мне тоже, — продолжает говорить, но уже не с Чимином, а с тем раскрытым обнажённым нервом, который он сейчас из себя представляет. Чувствительный, как никогда, и в тысячу раз желаннее всего того, что Тэхён когда-либо мечтал заполучить. — Как на счет третьего? — непонятно зачем спрашивает, потому что добавляет безымянный, не успев озвучить вопрос до конца. Терпит неглубокие царапины, оставленные короткими чиминовыми ногтями по рёбрам. Сам же свободной рукой ставит на бедре мальчика синяки, размера своей ладони — пока ещё совсем свежие, светло-розовые, собирающиеся на завтра обязательно разукраситься фиолетовым. Нельзя не терять разум от чиминовой кожи. Невозможно отвести глаз. Невозможно налюбоваться. Белая и ровная, как у маленькой фарфоровой куколки, что маленькие девочки держат на самой верхней полочке в своей комнате и хвастаются ею перед завистливыми подружками. Чимин и сам как та самая куколка. Только в сто раз восхитительнее, потому что ещё и живой, тёплый и отзывчивый на каждое тэхёново движение внутри себя. Тэхён не может это контролировать. Врезается ртом в косточку одной ключицы, торчащую на краешке округлого плеча, и собирает языком бисеринки пота, что сочится через поры. Толкает пальцы так глубинно и яростно, что Чимин немножко подпрыгивает на его коленях, без конца повторяя имя младшего. Через какое-то время это больше не «Тэхён», а просто «Тэ» в промежутке между нежными, трогательными всхлипами. И Тэхён больше не может ждать. Он никогда не испытывал ничего подобного. Никогда не хотел кого-то с подобным нетерпением и желанием, сдавливающим внутренности в тугие узлы, когда всё, что нужно и хочется — уже здесь, доверяет тебе себя и каждым своим вздохом трепетно делится с тобой. — Малыш, — Тэхён почти рычит, держась обеими ладонями за чиминовы бока, поднимая и опуская на свой готовый, твердый член, что проникает жирным от смазки концом, теснясь в недостаточно подготовленном проходе. — Бля… Чимин-и, малыш, солнце, расслабься, прошу… С закрытыми глазами, Чимин находит тэхёновы губы, его мокрый язык и делает, как просят. Позволяет держать себя за бёдра и направлять их в том темпе и ритме, какой Тэхёну необходим. Мышцы кольца перестают сдавливать набухшую плоть и пропускают дальше, глубже, туда, где с пары толчков находится простата, выбивая из Чимина любовный крик. — Тэ… — Тэхёну удаётся различить своё имя среди ряда звуков, что Чимин продолжает проталкивать языком в его глотку. Нос к носу, ощущая на себе блестящую от пота кожу другого, Тэхён наблюдает, как за приоткрытыми веками мальчика горит жидкий янтарь. — Дай… дай телефон. Тэхён мог бы спросить «зачем», но в эту самую секунду он был готов дать Чимину всё, что бы он не попросил. Продолжая толкаться в наконец-то расслабленные стенки кольца, неотрывно любуясь тем, как Чимин легко подпрыгивает на нём — распаренный и розовощёкий, Тэхён нащупывает мобильник среди выброшенной одежды. — Что ты делаешь? — спрашивает он, возвращая ладони обратно на чиминовы маленькие ягодицы. Мальчик что-то ищет в настройках, часто промазывая дрожащими пальцами мимо нужных значков. Тэхён трахает сильнее, жёстче, откидывая затылок на верхушку сидения. Чимин подставляет камеру к заднему окошку автомобиля и очень сильно старается не дёргать рукой слишком резко.  — Восход, — шепчет он, фиксируя камеру в нужном направлении, — ты хотел увидеть. Я… я хочу хотя бы снять его для тебя. Тэхён замирает на одно ничтожное мгновение, не понимая, как ему могло так чертовски крупно повезти?  — Иди ко мне, — молит он спустя одну минуту, разрываясь от необходимости Чимина обнять до хруста костей. Зарыться носом куда-нибудь в обнажённое, худое плечико и уговорить весь остальной мир подождать до тех пор, пока им с Чимином не стукнет хотя бы лет сто. — Я больше не хочу его. Я хочу тебя. Всегда. Везде. Утром, днем, вечером, ночью. Твои губы. Твои руки. Твои бёдра. Блять, твои бёдра, Чимин-и. Сколько раз ты приседаешь? — Тэ, заткнись, я больше не могу, — телефон заваливается куда-то за сидения, но и одному и второму так сильно плевать, что это даже смешно, насколько быстро и глубоко они друг в друге застряли.  — Кончай, малыш, — то ли просит, то ли разрешает Тэхён, поглаживая розовый член мальчика, аккуратно собирая под ногтями смазку. Чимин послушно кончает Тэхёну в ладонь, падая ему на грудь, разваренной марионеткой. Обнимает за шею, как маленький ребёнок своего самого большого и самого любимого медведя. Трётся твердым животом о грудную клетку младшего, пока тот толкается еще несколько раз, прежде чем позволить своему семени выстрелить по простате, растекаясь в кольце медленно и горячо.  — Это нормально? — спрашивает Тэхён спустя пару минут, даже не думая пока выходить из Чимина. Всё кажется таким правильным. На своих местах и с тем самым человеком. И не нужен больше весь остальной мир. Какой-то список и пункты, теперь оказавшиеся такими неважными. Пусть каждым пунктом теперь станет один Чимин. — Что? — мальчик дышит совершенно сбито, тепло стирая взмокший лоб о тэхёнов, неровно раскидывая его слипшуюся чёлку по сторонам. Тэхён держится за кончик чиминового подбородка, заставляя того посмотреть себе в глаза. С губами на его губах признается: — Что я, кажется, тебя уже люблю? Чимин моргает. Снова и снова, бросая на восхитительные розовые щёки капельки с кончиков ресниц. Это пот, не слёзы, но Тэхён все равно думает, что ничего красивее никогда прежде не видел. А затем Чимин смеётся — высоко и как-то совершенно по-доброму, целуя младшего в передние зубы, в уголок рта и крошечную ямочку под нижней губой. Наверное, это значит что-то хорошее. Что-то вроде того, что Тэхён не дурак и это абсолютно нормально: влюбиться в солнце из плоти и крови, а не в то, что давным-давно взошло над скалами и теперь отражается в глазах одного живого мальчика, который в конце концов оказался куда важнее какого-то списка.