Покорно стыла Афродита

Я сидел по-турецки, поджав под себя голые ступни. Таким нехитрым образом я неосознанно старался сохранять в них тепло. Зачем, сам не знаю: с недавних пор это меня не интересовало. Снег бесшумно падал мне на плечи мелкими сломанными морозом подобиями снежинок, постепенно заглаживая аномалию моего пребывания в лесу. Неестественность ситуации. Если бы я был творческим человеком или психопатом, я бы сказал, что лесу было все равно, как и мне. Но я не принадлежу к заявленным типам, поэтому могу утверждать, что всё равно здесь только мне. В нескольких шагах впереди меня обрыв. А дальше — только пустота. Не в философском синониме смерти от падения с пресловутого обрыва. В визуальном. Обесцвеченные, но насыщенные силуэты деревьев, тонущих в снегу; лес, изгрызенный снегом на отдельные одинокие деревья; снежная крупа, валящаяся с неба, наваливающаяся сугробами и витающая беспокойным туманом — такая, снежная, пустота. Я обводил взглядом окружающее пространство раз за разом, пытаясь его осознать. Нет, прекрасно осознавая его. Это должно было мне что-то дать. Помочь что-то понять. Но я не мог вырвать мысль из сонливого снежного плена: меня завораживала картина, сколь усердно и детально бы я ее для себя ни описывал. Еще раз. Смешанная палитра синего и серого в коре деревьев, стоящих на своих местах. Безукоризненная тишина белого цвета сугробов. Слишком чисто. Должна была остаться грязь. Грязь всегда есть в природе. И верно. Теперь я вижу застывший на камнях подножия холма труп белки. Но он не гниет, да и камни слишком чистые: порывы ветра и снега похожи на щетку, они соскребли с них пыль. А мясо белки промерзло до кристалликов, похоже на месторождение крохотных и очень нежных рубинов. Даже глаза мутны как-то слишком чисто и правильно. Как смешанное с водой молоко заволакивает зрачок и ползет дальше, выпаривается и собирается в туман, хватает снежинки и притворяется погодой. И тишина. Животным тоже неприятна чистота. Они не бунтуют против природы как человек. Им не комфортно — они скрылись в норы, в дупла, в себя. А я сижу здесь и чувствую, как начинает неметь кожа под промокшей тканью штанов, которой наконец заледенеть мешают мои варварски теплые ноги. Я откинулся назад и упал в снег, подняв ворох сухих снежинок, ринувшийся меня накрывать после короткого беснования в воздухе. От резкого прикосновения оголенной кожи шеи к замерзшей воде я не удержал рефлекторного судорожного вздоха и поперхнулся вездесущим снегом. Трепыхания от приступа кашля, к сожалению, протолкнули по моему телу волну тепла, но скоро она угаснет. Разве что ждать пока оно снова остынет придется чуть дольше. Вздохнув поглубже и подольше выдохнув, я закрыл саднящие глаза. Веки почувствовали холод белков и это даже немного оуняло их боль. Наконец, что-то приятное. Что-то заставившее улыбнуться и понять, что щеки я чувствую уже довольно отстраненно, как под наркозом. Да и кисти рук почти потеряли подвижность из-за быстро промерзающих от недостатка на них мяса костей. Жаль этого не скажешь о, например, бедрах. Да, до бедренной кости будет трудно добраться через рыхленький жирок, плотные гладкие мышцы и пышущие как печка дергающиеся трубки артерий и вен. Или до обернутого кишками позвоночника. Несмотря на то, что с другой стороны его во всю длину прижимают к заледеневшей земле, мне кажется позвоночнику потребуется много времени на промерзание: кишечник и брюшная аорта хорошо держат тепло рядом с ним. Значит придется набраться терпения. Я разлепил глаза и поморщился от того, как скверно зрачок справился с количеством света вокруг: резкая боль воткнулась в переносицу и вышла через виски. Нужно было вечером что ли приходить. Подняв руку, я смахнул со лба жирную задеревеневшую прядь волос и сунул пальцы в рот — сравнить температурные ощущения. Я знал, что щеки замерзли и изнутри, а язык еще был горячим, как и пульсировавшие воспаленные десны, но вот пальцы этого не поняли. Когда вытащу их, самим им, мокрым, станет хуже на ветру. Я знаю, но всё равно продолжаю свои эксперименты. Я теперь кусок научного любопытства, я не собираюсь слушать какие-то там инстинкты самосохранения. Я только надеюсь, что смогу так же красиво и неестественно вписаться в пейзаж, как та белка.

***

— Эй. Я бы дернулся от неожиданности, если бы тело не задеревенело. Поэтому мое удивление выразили только взлетевшие вверх веки. Ох и знатно они заставили меня пострадать: я сморщился от боли и, щурясь, стал искать источник шума. В голове, конечно, билась мысль, что начались галлюцинации, но для них не было причин. Надо мной свисала горящая вихрастая улыбающаяся голова. Нет, точно галлюцинации. Может я уже при смерти и это последние импульсы агонизирующего мозга? Но тогда это должно быть какое-то очень ценное для него лицо. Поэтому я уточнил: — Ты, черт тебя дери, кто такой? Но вместо ответа получил только загадочное «Ты водишь» и смешок на десерт. — Что? — Ты водишь. — голова улыбнулась еще шире и похлопала меня по щеке. Отлично, у нее есть руки. Отвратительно, они меня трогают. Я даже отодрал себя от земли, усадил свою тушу, сильно напоминающую мне теперь бетонную колонну, в вертикальное положение и, смаргивая талый снег и слезы из глаз, рассмотрел собеседника. Это был завернутый в кофты и шарфы довольно молодой парень с рыжими, не сильно, но достаточно вьющимися, чтобы разлетаться в стороны, волосами. Так я разобрался с тем, почему решил, что его голова горит. Но почему он улыбается? И что здесь делает? В свою очередь, воспользовавшись моей заминкой, парень расправил шерстяной плед, который, видимо, держал в руках все это время, и накинул его мне на плечи. И теперь протягивал крохотный термос объемом в одну кружку. — Чего ты хочешь? — раздраженно спросил я его, переводя взгляд от термоса к пледу, от пледа к парню и обратно. — Чтобы ты выпил. Это чай. С чачей. — он упрямо держал передо мной кружку, и я не был уверен от чего именно исходит тепло: от термоса или его лица. — С чемчай? Чей чай? — я даже поморщился, поняв, как сложно ворочать языком. — Чача. Это спиртное. Ты выпей, станет легче. Его настойчивости только завидовать. Но не он уговорил меня, а моё любопытство, будь оно не ладно. Я выпил. Почти залпом: глотать было трудно. Неужели у меня промерзла уже и гортань с ее-то двумя пылкими трубками сонной артерии? Парнишка хлопнул в ладоши, довольный собой и, видимо, решив, что я сдался и готов на всё на свете, подхватил меня под руки и поднял на ноги. Как он это сделал, я не знаю. Ноги меня держать отказались, и я был вынужден поддаться гравитации. Мой «спаситель» не растерялся и, нырнув под мою руку, вцепился в нее одной своей, а второй прихватил за талию. И куда-то целенаправленно потащил. Он оказался ниже меня ростом. Про комплекцию сказать не могу из-за его панциря из одежды, но судя по тонкой шее и костлявым пальцам, качком он тоже едва ли был. Тем не менее неким колдовским образом, паренек дотащил меня до дома. Одноэтажного квадратного домишки из цельного бруса. Занимательно, что по пути он даже не пытался ориентироваться на местности, просто шел. Не по следам — я искал их и ничего не видел. По внутреннему компасу, наверное. Во всяком случае, теперь я сидел не в лесу, а у очага, за столом, в пледе, держа ноги в тазу с теплой водой, а руки на кружке новой порции ча-ча-чая. Или как там его, не важно. Слишком резкая перемена. Слишком. Любопытство во мне боролось с равнодушием. Из-за второго я не утруждал себя осмотром помещения. Из-за первого разглядывал парня. Освободившись от пяти слоев одежды, он остался в одном вязаном свитерке. Очень древнем, судя по растянутым локтям и полам, с чередой оленей во всю грудь (я бы даже решил, что это изделие пришло прямиком из той эпохи, когда только придумали оленей вывязывать на свитерах.) Очень тощий, как я и предполагал, очень бледный. Как будто это он лежал в лесу с обморожением второй степени, а не я. И волосы торчат. Он проводит по ним рукой, пытаясь зачесать назад, а они облетают обратно на законные места. И смотрит на меня. Конечно, улыбается. Я начинаю думать, что он не умеет изображать другие эмоции. — Так… Как и зачем ты меня нашел? — спрашиваю, отхлебывая из чашки. Себе этот парнишка тоже налил стакан чая покрепче и сидел за столом напротив меня, у самого окна. Он специально выбирает как бы так расположиться, чтобы ему солнце волосы поджигало? Или мне его улыбка глаза слепит? — Нашел, потому что искал. Искал, потому что была моя очередь водить. — просто ответил он. Мутный, мутный тип. Наверняка маньяк. И спас меня, только чтобы моей теплой кровью свои владения пометить. Я должен был напрячься от этих мыслей, но не стал. Продолжил сидеть молча и буравить собеседника взглядом. В конце концов за последние два дня я успел впасть в небывалый фатализм и окончательно потерять интерес к моему местоположению.

***

Я поправил плед на плечах и осушил кружку до дна. Горькая то ли от спиртного, то ли от перевареных чайных листьев жидкость расходилась теплой сеточкой по тканям, которых касалась, всасывалась в кровь и неслась согревать отдаленные станции. Неимоверно хотелось спать, но боль из своего кабинета на загривке ударом судейского молотка по мозгам прерывала его попытки провалиться в забытье. Тем не менее я умудрился упустить момент, когда за окно пришли синюшные сумерки; не заметить, как открылась входная дверь, и что ворвавшийся в нее ветер принес с собой снежную метель, холод и какого-то мужика. — Арчи, ты опять оленя какого в дом притащил чтоль? — Раздался из прихожей хриплый бас и окончательно выдернул меня из дремы. Оленя? — Нет, деда. Я человека завел. — ответил так называемый Арчи и принялся хозяйничать по кухне: цеплять в печку чугунный чайник с талым снегом, засовывать к нему кастрюльку с неведомым содержимым и выуживать из подвесных шкафчиков керамические тарелки. — Человека? — из прихожей, наконец, высунулась новая голова, а за ней и всё тело, принадлежащие мужчине предпожилого возраста, всего покрытого снегом или сединой (я не разобрал за мутью слезящихся глаз). И в абсолютно таком же оленевом вязаном свитере. Я что, попал в поклоняющийся оленям культ? — Здрасьте. — неловко махнул я рукой из-под пледа. — Ну здравствуй, путник, — из валежника усов вырвался удивленный вздох и мужчина, пройдя на кухню протянул мне руку. Я пожал ее, с усмешкой думая, что мог бы не трясти: цианотичная кисть сама ходуном ходила. И мужчина это заметил. — Меня звать Влодеком, а это мой внук Арчи. Ты должно быть заблудил в лесах-то? Я кивнул. — Ну это не мудрёно. Леса здесь дикие совсем: проглотят, да не подавятся. Повезло тебе, что Арчи нашел. А я было подумал, что он опять олененка калеченного подобрал: в сенях воды больно много натекло, — Влодек добродушно усмехался в усы и располагался на кухне: выковырял из-под стола табурет с узорчатой подушкой, стянул с полки деревянную кружку, плеснул в нее чачи из бутылки на столе, и, наконец, уселся. — А тебе, стало быть, до весны придется оставаться. Зима пришла сегодня, теперь только метелить и будет - до города не добраться. И он подлил мне в кружку спиртного. — Спасибо, конечно, но я бы мешаться не хотел. Уйду на рассвете. — пожал я плечами. Дед не знал, что мне не нужны населенные пункты. — Не городи глупость. Выпустить тебя — всё ровно что убить. Я такой грех не возьму. Останешься, поможешь по хозяйству, да в расчете будем. — отрезал он. А тем временем Арчи выуживал кастрюльку из огня и раскладывал содержимое в три тарелки. — Быстро же вы согласились. А не маньяки ли вы часом? — хохотнул я и понял, что хмелею. Больно события ускорялись в своем полете мимо меня. Передо мной опустилась тарелка жаркого, одним своим видом воскресив и оторвав мой желудок от позвоночника. Видимо, я давно не ел, раз этот сочный запах кажется мне нежнее дамских рук. — Скажешь тоже! — прыснул Влодек и приглушил еще стопку-кружку. — Тут блудных, как ты, круглый год — целый табун. Мы вон даже пьем дарственную от предшественника твоего. Три недели гостил, грузин один. Попал в собственный капкан, а при себе ни еды, ни перевязки какой. Только бутылка, вот народ! Ею и поблагодарил. — Да вы прям монастырь для заблудших. — я млел в тепле и окончательно расслаблялся. Меня ведь и не интересовала моя судьба. Меня беспокоило, чем я смогу заплатить за оказанную доброту и доверие. Неудобно: всё ж в пустую они запасы будут спускать. Но хозяин — барин, как говорится. — А с оленем-то что стало? — спрашиваю. — Дык ешь ты его — усмехнулся дед, причмокнув. — Что?

***

Вертелась вся комната, со всеми ее струганными деревянными шкафами; пыльными, занявшими все вертикальные поверхности книгами, пожеванными в корешках; коврами, настолько вездесущими, что я терял из-за них, где пол, а где стены; с крадущими пространство оленьими или бог весть чьими рогами и нездоровым количеством стульев. А сам я покорно лежал среди этой вакханалии танцующей мебели на широченной железной кровати, норов пружин которой не скрывала даже взбитая перина, и спокойно ловил вертолеты. Похоже, к кровати меня прижимали слои одеял (местные жители, видимо, отличались особой любовью к наслаиванию вещей), но чувствовались они не иначе как бетонной плитой. Дышать было трудно; я ворочался или пытался ворочаться и ощущал как руки, ноги, ребра тоже что-то душит. Вертолеты утягивали меня куда-то далеко. Не в сон, но из бодрствования. Они дергали за нитку моего сознания, прицепляли ее к упряжке оленей с горящими улыбчивыми головами, а те уже уносили в вихрь, оккультный пляс с мертвыми белками и стульями, свитыми из обрубленных толстых веток и вычурной багровой ткани, расшитой золотыми цветами. Я даже слышал чье-то мычание. Угораздило же… Попасть в шаманский схрон… Провалиться в сон…

***

Спал ли я? Или вертелся на сковороде как оленье жаркое? Я потерял счет времени, а очнулся, когда жжение с шеи перекинулось на глаза: это до них дорвалось солнце. Придя, наконец, в здравое сознание, я отполз в сторону от лапы света на моем лице и развел веки. Дожидаться, пока сфокусируется взгляд было не обязательно: я и так понял, что наблюдаю брус потолка. Я поводил глазами, разминая в них какие-нибудь мышцы, а заодно разглядывая, что попадалось. А попадалась люстра с тремя небольшими обтянутыми оленьей (почему-то я в этом не сомневался) кожей абажурами, цветастые настенные ковры красного ворса (значит мне не привиделось) и медленно вальсирующая в солнечных потоках пыль. Большего разглядеть мне не позволял угол обзора, а пошевелиться ради его изменения — лень. Так я и лежал, раздумывая, как легко и непринужденно отдых, обогрев и солнечные лучи принесли в этот дом цвета. Если о вчерашнем дне в моей памяти осела какая-то черно-белая палитра, то теперь обстановка сочилась уютом теплых тонов. Уютом. Ощущение, которого я не испытывал, казалось, уже лет сто. А может и никогда. До сего момента я считал, что холод и обреченность въелись в мои кости. В душу, я бы сказал, если бы верил в эту душу. Нет, если бы я верил в душу, я бы сказал, что эта обреченность растолкла ее в такую же крупу, какую сейчас перетаскивает по склонам ветер: сухую, колкую, жесткую, как обрезки ногтей, брошенные в лицо; и хрупкую, моментально плавящуюся, если поймать ее на ладонь. Челюсть свело от этих мыслей так, что скрипнули зубы. Я вздохнул, шумно выпустил воздух через нос, высылая пыльный отряд из запаса на сцену и, наконец, заткнул своё мыслительное трепло. И только после этого заметил крайне нехарактерный для одиночества звук — сопение. Я скосил глаза вбок и с удивлением идентифицировал на своей подушке знакомую огненную метелку. Арчи? Конечно Арчи. Вообще-то хорошо, что не Влодек: я бы тогда зайкой из койки вылетел и ушел в окно. А сейчас почему не вылетел? Свалю всё на свой величайший грех любопытства. Я ведь, пожалуй, мог, наконец, позволить себе рассмотреть паренька, не отвлекаясь на его странности и неуместные улыбки. Хотя этот индивид и во сне улыбался. Или впечатление улыбки создавала умиротворенность на его лице? Не так важно. Я повернул голову, укладывая ее на подушку боком и придвигая к нему на вытянутой шее. И отправился блуждать глазами по его мальчишескому лицу. На самом деле впечатление мальчишескости создавало в большей степени выражение этого самого лица, потому как кожа, например, молодостью совсем не дышала. Она обветрилась и шелушилась от постоянного воздействия мороза и фанфаронила краснотой, полученной благодаря снежной наждачке, видимо, слишком часто её трущей. Ярким пятном светились как обведенные морковкой губы, воспаленные и обкусанные, неровного карминного цвета, но, слава бобрам, гораздо более насыщенного, чем разводы на коже. Только глаза были бесцветные. Ровные, серые, как задник в черно-белом фильме. Отмеченные только разве что безукоризненными белками. В них даже зрачок потерялся: являл собой крохотную закономерную середину монохромных дисков. Стоп. Глаза? Глаза! Я отдернул голову от неожиданности сего открытия и, кажись, что-то защемил, потому как мне показалось, будто из шеи выдернули кость какую: так резко ее схватила боль. Я замычал, сморщился, согнулся, усаживаясь и хватаясь за предательскую часть тела в попытке ее зафиксировать что ли. Какой же это было ошибкой. Теперь полоснуло ножами и облило кипящим маслом всю спину начиная с лопаток и дальше вниз, вдоль позвоночника. Мычание переросло в захлебнувшийся самим собой стон. Кое-как замерев, я ошеломленно ждал, когда что-нибудь из кинувшегося на меня прекратится. От тела боль отступила быстро, оставляя терпимое жжение. Но шея продолжала ныть, как стервозная жена. И тут из правого угла моего поля зрения выплыла любопытная голова Арчи и украла у мучителей моё внимание. — Больно? — сочувствующе осведомился он, скорее для порядка, чем от того, что не понял моих телодвижений; и протянул стакан воды и пару таблеток. — Вот, аспирин. Вот так расторопность. Похоже, эти предметы первой помощи всю ночь стояли на столе, дожидаясь, когда мне худо станет. Может и паренек заночевал здесь с этой целью? Или я просто занял хозяйскую постель, а ему было некуда деваться? Мне стало довольно неловко, от того, что так или иначе я вынудил его тесниться со мной на пусть и широкой, но недостаточно просторной для двух человек кровати. Я даже глаза опустил, понимая, как много на самом деле приношу неудобств. Ну кто его просил меня из снега вытаскивать? — Спасибо — просипел я, сам дивясь своему голосу и употребил предложенное, двигая шеей с максимальной осторожностью. Ну и пусть я знаю, что это не поможет. Надежда-то последней с корабля бежит. Когда Арчи отправил стакан на стол, а сам присел обратно на кровать, я всё же решился узнать у него: — Я занял твою кровать? Паренек моргнул глазами поочередно (смахнул пыль?), и мотнул головой: — Вовсе нет. Моя комната напротив, а эта — для гостей. Значит, и правда следил, чтобы я не помер во сне. Очень… заботливо с его стороны? Решив всё для себя, я только кивнул в ответ и направил мысль в следующее русло. А именно в то, где были ответы на загадочную сжимающую всё моё тело силу. Это оказались бинты: довольно толстый слой марли, приматывающий к моим рукам, ногам, да и всему остальному телу, куда можно было примотать, пружинистую подкладку из целлофана (мои руки так шуршать не могли) и ваты или чего-то подобного. Я осмотрел проделанную работу на своей руке: закреплено было качественно, по самостоятельной повязке на каждом подвижном сегменте. А к крупным, вроде плеча или бедра в бинт было вплетено еще и по доске, как показалось по ощущениям. Одним словом, оказывающий мне помощь явно знал, что делает. И только я не знал, что мне теперь делать. Во всей этой ватно-марлевой конструкции свободно (да хоть как-нибудь сносно!) двигаться было невозможно. Так что мой просящий помощи взгляд снова обратился к Арчи. Оказалось, паренек во время моего временного замешательства забрался на постель с ногами, придвинулся почти вплотную и тоже разглядывал выуженную из-под одеял руку, на руку совсем не похожую. — Нужно снять. — коротко чирикнул он. И заставил меня задуматься о своей манере речи. Он ведь всю дорогу выражался подобным короткими фразами. Если краткость — сестра таланта, то передо мной внебрачный сын Пикассо и Ван Гога. — Без проблем. — так же коротко ответил я и опустился обратно на перину со всей трепетной осторожностью, на какую только был способен. Грудина спасибо не сказала, но лишний раз ныть не стала тоже. На том и порешили. Пока Арчи занимался моим размумифицированием, я старался уйти мыслями от ощущений как можно дальше и усердно разглядывал комнату. Меня так и подмывало рассмотреть результаты моего вчерашнего эксперимента, но будучи слабым на желудок, я всегда выставлял на арену против этого свой страх. Который, естественно, победил и позволил мне сконцентрироваться на интерьере. Взгляд выцепил: рабочий стол, действительно захваченный книгами, расступившимися только ради опустевшего стакана для воды; книжные шкафы вдоль противоположной окнам стены; надутое клетчатое кресло в комплекте с абсолютно идентичным ему пледом и лампой в самом углу; и снова ковры. Пыли на предметах не было: казалось, она боится прекращать выделывать в воздухе виражи и, наконец, осесть куда-нибудь, уступая место старости. Даже обветшалости. Всё вокруг меня можно было сравнить со свитером Арчи — потрепанное временем, но всё еще теплое к телу. Сам же упомянутый паренек был полностью поглощен своим делом. Осторожно подцеплял глазами и паучьими пальцами бинты и так же осторожно их разматывал. А разматывал, видимо, потому что бинты были только закрепляющим слоем. Под ними оказались полоски ткани, фанера, шерстяные лоскуты, ожидаемый целлофан, еще пара слоев ворсистых лент и, наконец, снова бинты. Эти уже непосредственно на коже. Их-то Арчи и разрезал здоровыми швейными ножницами, и теперь раскрывал, как бутон цветка. Я предпочел наблюдать его лицо, чем свою руку: это был наименее отвратный способ узнать, что с ней. Только вот загвоздка — на лице, казалось, мелькнуло разочарование. На долю доли секунды. После чего сменилось улыбкой, а парень поднял глаза. — Пока всё хорошо, но пузыри еще могут появиться. Я мазь положу — потерпишь? — прокурлыкал он как голубь над птенцом, хотя сам был похож на ершистого цыпленка. Я только безразлично кивнул и, наконец, опустил глаза на свои руки. Ничего зверского и мясного там не оказалось, вопреки ожиданиям. Всего лишь пухлая помидорная кожа, как соусом чили обмазанная. Не некроз и ладно, поживу еще. Арчи метнулся из комнаты, а вернулся с охапкой упаковок стерильных бинтов и пахучей керамической миской. Я будто на склад аптеки попал: откуда столько бинтов? Следующее энное количество часов прошло в пыткоподобной форме. Врач предупреждал меня, что переохлаждение может усилить боли, но почему сразу было не сказать прямым текстом, мол «твой ад случится еще при жизни. Не мерзни»? Мне было сложно лежать спокойно, рефлексы твердили, что после смены положения станет легче. И я им верил. Ворочался, проклинал, верил снова и опять ворочался. Вконец паршивой главой была перевязка груди и спины. В один момент мне показалось, что кисти Арчи и впрямь стали пауками, повтыкали мне в плечи жвала, а потом совокупились и рассыпались на сотни мелких детишек - паучат. Которые и носились по моей спине еще несколько часов. Спасибо им хотя бы за то, что выдернули из моих лопаток жвала своих родителей — я мог дышать. Мой лекарь безусловно видел, что для меня это не курорт на пляже, и списывал на боль от ожогов. На самом деле хорошо, что списывал. В долгие объяснения пускаться не было настроения. Во всяком случае, Арчи отчаянно старался минимизировать ущерб. Настолько старался, что вконец дожевал свои морковные губы и покрылся испариной. Но закончив и избавившись от отходов медицины не ушел на законный перерыв, а вернулся обратно на свой пост. Улегся рядом со мной как-то по-кошачьи: на локти, поджав колени; и извинился мол «мы не лечим — мы калечим». Извинился за помощь, черт его дери. Я честно пытался прочитать на его лице, что именно им двигало. Восторг от ухода за питомцем? Обреченная ответственность за свалившуюся на голову жизнь? Догадок хватало, только вот я, видимо, оказался не так уж хорош в искусстве чтения людей, чтобы твердо выбрать одну. — Арчи, — он дернул головой и даже заулыбался от звуков своего имени. — а где Влодек? — Охотится, — он даже кивнул в подтверждение своих слов. — Когда стемнеет - вернется. — Ясно - понятно. — я сдвинул брови и потер висок, задумываясь, какое колдовство может помочь мне его разговорить. Но не успел я отнять от головы руку, как ее перехватила рука парня. Даже не то что бы схватила, просто поместила на моё запястье три первых длиннющих пальца. Я даже дышать перестал от полыхнувшего любопытства. — Больно? — спрашивает, а пальцами не двигает. Да как бы тебе ответить помягче, парень. Правду сказать, что ли? Расписать в красках какие чудеса игры в глухой телефон сейчас проявляют мои нервные клетки. Или… — Нет, вовсе нет, — наконец, ответил я, и, предугадав его порыв, перехватил второй рукой уже его запястье. — Но сжимать ее все равно не надо. Несколько мгновений он просто смотрел в мои глаза, совершенно безэмоционально, даже не моргая. А я и не против. Мне кажется, он крепко наподдал моему любопытству своими странностями, которые вчера только настораживали. А теперь я даже позволю ему их, да посмотрю, что будет. Наконец, его лицо посетила улыбка. Я подчеркиваю это, потому что улыбка была категорически несвойственной тому парню, с которым я был знаком. Она была мрачной. Маленькой, зажатой ухмылкой, не затрагивающей глаза, что обычно происходит при искренних ее собратьях. Да мне в пору начать вести дневник наблюдений за неопознанной ходячей личностью! Я бы тогда описал во всех подробностях каждую замеченную мелочь и погрузился в исследования. А с пустыми руками я оставался наедине со своим недоумением и воспоминанием о моментально растворившейся, после того, как ее заметили, гримасе. Что это вообще значило? Он лег ниже подушки, оказавшись прижатым к моему плечу щекой. А значило ли? Может я зря так акцентирую и на самом деле ничто ничего не значит, это всё паранойя, мнительность, утомление? Я же только недавно решил, что не разбираюсь в значении невербальных жестов! Хорошо. Я заведу для этих целей мысленный шкаф и буду туда складывать такие неразрешимости до тех пор, пока они сами не найдут на себя ответ. А сейчас. — Арчи, у вас есть сигареты? Вот о чем я не озаботился, идя в лес в пижаме, так это о сигаретах. Позор мне? — Дед трубку курил, — оставшаяся на поверхности половина лица парня распахнула прожектор глаза и направила его на меня. — Бросил. Табак остался. Невероятное везение. Или невезение. Я уж было подумал тоже придется бросить. Резко так, от обстоятельств. — Уже неплохо. А самокруток он не делал, не знаешь? — я уже перебирал в голове песок воспоминаний о нужном типе бумаги, какую можно выдумать в домашних условиях, и способах ее сложения в готовый продукт. Но это был именно песок, я рисковал только всё испортить. Брови парня нарисовали на лице задумчивое выражение, и спустя пару секунд он кивнул. Или совершил что-то похожее на кивок, учитывая его положение в пространстве.

***

Я стоял над кухонным столом, уперев руки в бока и разглядывал свою добычу. Кровью и потом, между прочим, добытую добычу. Битый час мы на пару с моим товарищем обыскивали вездесущие комоды, коробки, ящики столешниц, шкафы и полки. Я даже под кровати заглянул. Но это скорее от нехватки идей или мозгов, чем от реальной возможности найтись там табаку. Нет, табак нашелся довольно быстро — в ящике стола в кабинете Влодека. И на деле оказался кретеком (мсье, однако, знает толк в извращениях). А вот бумага стала для меня аллегорией на цветущий папоротник. От количества телодвижений бинты то и дело разматывались, а от количества посетивших мои руки предметов — стали серыми в области ладоней и пальцев (значит здесь все-таки есть пыль!). Арчи курсировал по маршруту «шкаф — поправить остолопу бинты — другой шкаф» и каждый раз, заправив очередной выбившийся из меня марлевый конец, просил вернуться в кровать. Да я бы и сам рад был ни в чужих вещах не рыться, ни добавлять парню лишней работы, но решал-то не я. Сосущая занудная необходимость схватилась за мою трахею, раскачивалась на ней, как на лиане и кричала что-то про никотин. Она и мою мораль диктовала. Но сейчас-то я ее заткну. Бумага нашлась среди конвертов, в пожелтевшей вскрытой упаковке с бахромчатыми краями, на которой еще читалось мол «рисовая, для курева». Я выудил ее аки золото из сита, и теперь она занимала почетное место на дубовом обеденном столе посреди закатной кухни, рядом с пачкой кретека. Рисовая бумага, гвоздичный табак. Да я, считай, организовал себе обед. Но теперь его предстояло сервировать и подать, а во время поисков я понял, что в марлевых перчатках это будет проблематично. Потому сейчас стоял, мусолил в пальцах слои бинта и задумчиво жевал губу. Может я размотаю руки, пока парень не смотрит? Но он не отвлекается ни на минуту, как будто я для него телешоу. Значит сделаем из него почетного участника. — Эй, Арчи, а ты заворачивать умеешь? Я думаю, у меня ничего не выйдет с этим вот. - я показал ему руки, которые он же и пеленал. Паренек сидел на табурете практически за столом, но ближе к печке и кутался в какой-то найденный им в процессе добычи бумаги широкий шерстяной шарф цвета собаки. Наверное, он очень не любил холод, раз даже в постели свитера не снимал. В таком случае очень странно, что он до сих пор не сбежал на Таити потеплее: мальчиком ведь уже не был. Тем временем не-мальчик неуверенно кивнул и придвинулся ближе к рабочей области. Он вытащил из пачки лоскуток бумаги и разгладил, прижимая ко столу, пока я зубами и молитвами открывал пачку кретека. Я кинул на него взгляд. Вместо глаз на меня смотрела макушка, а пальцы уже норовились согнуть бумагу пополам. - Стой, не нужно заламывать, - я подлетел к парню за спину и наклонился, кладя голову ему на плечо. - Гляди. Насыпав из пачки дорожку травяного ворса, я отложил ее, а свои руки поместил на его кисти, показывая, как их расположить. - Указательным держи, чтобы не сыпался. Его пальцы удивительно легко поместились в мои неуклюжие культи, как вода практически, и послушно следовали указаниям. Да и ему самому, похоже, было интересно: глаза блестели. Его так легко увлечь? Как и меня, похоже. Мощное амбрэ гвоздики настолько уверенно пересекал тонкий щекотливый запах пихты, что я даже принюхался, пытаясь понять источник. И не заметил, как путь поисков привел меня к шее парня. Хорошо, что он не заметил, что я чуть не потерся о его ухо щекой: я бы тогда в жизни не объяснился. В глупости вроде той, что мне понравилось, как его кожа согревает и возносит запах обычного эфирного масла. Это ведь было масло? Не ароматизатор же "елочка" он себе на загривок вешает. - Шарф плохо пахнет? - поднял он на меня глаза, отвлекаясь от верчения импровизированной папиросы. Заметил?! - Нет, нет, не плохо! Елкой пахнет, - отшатнулся я, краснея (хотя куда уж быть еще более красным с обмороженной то кожей). - Очень вкусно, как настоящая. - Это от волос, - улыбнулся парень, совершенно не смущаясь моей реакции, да и происшествия в целом. - Иногда масло использую, чтобы не ломались от холода. - Я так и подумал, - пробормотал я, откашливаясь и выпрямляясь физически, и горбясь душевно. - На мне обычно всякая ароматическая ерунда искажается во что-то несусветное. Берешь крем для рук с ромашкой, а получаешь оливье. - А мне нравится оливье, - он качнул головой, а вслед за ней качнулись пресловутые волосы, наверняка еще подкинув дров в огонь. Пихтовых. История, которую я ему повесил на уши, была правдивой. Из-за нее я даже для душа старался наиболее нейтральные вещи покупать. Где-то в прошлой жизни. Душ, черт возьми! Я же не мылся бог весть сколько! От меня, наверное, разит, а волосы можно сбрить и использовать вместо мочалки! Я даже за голову схватился и, нащупав локон волос подлиннее, притянул его к глазам. Длины хватило, чтобы я узрел пару сантиметров блестящей мятой проволоки, в которую превратилась моя шевелюра, и тяжко вздохнул. Как он вообще меня терпит только? - А что теперь с сигаретой делать? - напомнил о себе мой опекун. Я перевел взгляд с локона на парня и вспомнил, что вообще-то хочу курить. - М? А, лизнуть нужно. - оторвавшись от печки и пригладив по пути волосы к голове (насколько это было возможно), я шагнул к Арчи, протягивая руку за самокруткой. Но парень уже водил языком по краю торчащего конца. Я замер. Хо-ро-шо. Значит здесь не приняты понятия о личном пространстве и прочих социальных нормах. Тайга, что с нее взять. Значит, результатом я имею с этого два пункта. Первый - мой запаховый фетиш остался незамеченным. Второй - Арчи сейчас слюнявил мою сигарету. Я был уверен, что мою: от него самого табаком не пахло, как обычно разит от курильщиков. И тут я нащупал еще один. Третий - мне это вовсе не неприятно. За-ни-ма-те-ль-но. Предпочитая поскорее прекратить столько думать, я выхватил из рук парня еще не совсем доклеенную самокрутку и напрваился в сторону прихожей. Я лучше подышу.