My life seems already written

I saw the opening maw of hell, With endless pains and sorrows there; Which none but they that feel can tell — Oh, I was plunging to despair. — Herman Melville

Мне только-только исполнилось десять лет. Я жил в маленькой деревушке близ Колкенни, основным населением которой были крестьяне, добывающие свой хлеб на скудной земле, не знающей ни света, ни тепла. Я хорошо помню, что не любил это место, потому что за искривлёнными болезнями и временем ветвями вековых дубов не было видно моря. Повсюду лишь дым из печей крестьянских лачуг да туман над рекой, где ловили мелкую костлявую рыбу и полоскали бельё. Каждое утро, ещё до рассвета, не обращая внимания на сырость и холод, я пробирался в сени и находил под лавкой старый отцовский свитер грубой вязки, от которого краснели руки и шея, такие и поныне носят рыбаки; уже до дыр истёртый платок моей матери, как сейчас помню, буро-красный, словно глина, с зелёными пятнами и синими разводами вместо рисунка. Сперва мне становилось ещё холоднее от пролежавших всю ночь на улице вещей, но я успевал согреться, пока бежал до первой телеги, отправляющейся в город. Я был ещё совсем мальчишкой, а потому порт в Колкенни казался мне удивительным местом, где были самые величественные корабли во всей Империи. Это сейчас я понимаю, что половина из этих утлых судёнышек едва ли бы добралась и до Альбы, но тогда каждое утро в порту становилось для меня прекрасной сказкой. Пока на пристани было мало людей, я рассматривал китобойные барки и пытался разобраться в их строении, ходил туда-сюда и полушёпотом повторял, словно молитву Чужому, которую никто не должен услышать: «Салинг, эзельгофт, брам-стеньга». Но когда я снова замерзал, то отправлялся в ближайший паб. Там всегда пахло солёной рыбой, табаком и свечной гарью. Ворвань почти не использовали, ведь добывалась она в те времена куда сложнее, а потому стоила весьма недёшево. Я и ещё несколько мальчишек садились на ящик из-под угля и слушали истории, рассказываемые только что вернувшимися из плаванья моряками. Тогда, утром Месяца Сетей, я впервые услышал историю об огромном белом ките. Я всё чаще думаю о том, будь это просто рассказом о левиафане невероятных размеров, каждое движение которого поднимало такие сильные волны, что вельботы разбивались в щепки, а самые крепкие корабли переворачивались и своим весом давили отчаянных моряков, рискнувших поймать такого монстра, то стал бы я тем, кем являюсь сейчас? Терзали бы меня всю жизнь видения по ночам? Я не знаю. Единственное, в чём я уверен, так это в том, что есть нечто таинственное в белом цвете. «Левиафан, белый-белый, как тивианский снег. Лишь плавники его были чёрными», — говорил полупьяный моряк, а я старался вообразить встречу с этим чудовищем. Стены Аббатства белы. Сияющей белизной поражают нас и утёсы на севере Морли. Альбатросы, рассекающие прозрачно-серое небо над Серконосским архипелагом. Белые-белые, обглоданные животными, кости в горных ущельях Пандуссии. Солнце на севере никогда не бывает красным, лишь белым, как мрамор дворцов на Гристоле. Белизна — это мудрость стариков из Академии Натурфилософии и чистота юных невест. Но в то же время белый цвет вселяет в нас ужас, как перед встречей с призраком. Кто не содрогался от страха при виде молочно-белых айсбергов, молчаливо сторожащих холодные моря? Кто не ужасался, взглянув на белизну пустынь? Кто не испытывал трепета перед усыпанным звёздами небом в Месяц Семян? Я уже говорил это, но чем больше слов я вывожу своей слабеющей рукой на бумаге, тем больше чувствую, что история моей жизни уже была когда-то написана. Кто-то превратил её в стройные ряды слов, может, даже в книгу. Или мне кажется?