Lie Lie Lie

Ведро ледяной воды для приведения в чувства. Размашистый удар по лицу – чтобы знал свое место. Это не менялось днями. Может, месяцами, если не годами. Иваизуми не помнил, сколько находится в этом месте. Расчет времени не требуется, когда живешь от обморока к обмороку. Раньше время было чем-то важным, его всегда не хватало, и всегда все надо было рассчитывать до секунды. А теперь? А теперь время – ничто. Оно не имеет значения в этой реальности, где ты живешь по чужим часам и вообще больше себе не принадлежишь. Иваизуми снова бьют. Он хрипит, но не встает, боясь еще сильнее повредить сломанные кости. Потеряв терпение, его грубо вздергивают и сажают на массивный деревянный стул, от которого занозы остаются по всему телу. Но Иваизуми уже давно не обращает на это внимания. Пустым взглядом он окидывает своих мучителей, своих официальных хозяев. Ему уже не страшно. Страшно было в первые дни. Теперь просто больно. Безумно больно, но Хаджиме не попросит пощады. – Ива-чан все такой же хмурый, – веселый голос бьет по ушам, заставляет мимолетно поморщиться и вздрогнуть. Иваизуми привык даже к этому. Над ним издеваются, называя так же, как называл только он. Даже интонацию пародируют. Иваизуми все равно. Уже все равно. Иваизуми молчит. Знает, что если хоть звук из него вылетит – будет хуже. Узнал на собственном опыте. Лучше молчать, это меньше их раззадоривает. Может, сегодня будет лучше и Иваизуми сможет хотя бы самостоятельно доползти до клетки, и его не придется тащи- Резкая боль прошивает ногу. Иваизуми дергается, откидывая голову назад и тихо скуля. «Господи, возьми себя в руки, Хаджиме. Это только начало». – Может, скажи ты нам, где околачивается твой дружок, мы бы тебя отпустили. Схватили бы его. Иваизуми держал губы плотно сомкнутыми до того момента, как нож в ноге не начал двигаться. Он закричал. Громко, надрывно. Горло безумно болело, но боль в бедре была в разы сильней. Странно, Иваизуми думал, что больше не сможет кричать. – Но ты так мило кричишь. Чертовски соблазнительно, – его хлопают по щеке пару раз. Брюнет поднимает мутный взгляд на мужчину, – Не отключайся. Мы же только начали. Еще одно ведро ледяной воды. Иваизуми кашляет, пытаясь прийти в себя. Лучше бы отключился. Хотя ему все равно не позволят слишком долго быть без сознания. Мигом в себя приведут, если надо будет. – Ива-чан, точно не хочешь мне ничего сказать? Где-то в районе руки слышится громкий хруст. Хаджиме вновь кричит, плюя на гордость. Она уже ни к чему. Главное – дожить до следующего дня. А вообще лучше сдохнуть. Но он не сдохнет. Ему не позволят. Будет жить столько, сколько потребуется. Со лба градом течет пот, застилая глаза. Рука и нога чертовски болят, но Иваизуми молчит. Его колотит, но он молчит. Несколько правильных слов могли бы уменьшить эту пытку на несколько месяцев, но он молчит. – Чертов стойкий придурок. Иваизуми смеется. Сначала так тихо, что это напоминает всхлипы. Потом громче, истеричнее, насилуя воспаленное горло. – Идите вы нахер. Точный удар в висок вырубает его.

***

Ойкава всегда был ребенком особенным и странным. Иваизуми понимал это еще в то время, когда был выше его, но все равно во многом уступал этому маленькому самодовольному засранцу. С ним было что-то не так. Слишком красивый, слишком умный, слишком отдает себя любимому делу. Но даже у Ойкавы были просечки. Первая – увлекся тем, чем увлекаться не стоило. Казино никогда не было тем, чем стоило заниматься. Но разве остановишь этого придурка? Вторая – проиграл. Причем очень, очень много. В тот вечер, когда это случилось, Ойкава прибежал домой в слезах, говоря Иваизуми, что надо сматываться, что надо залечь на дно и не высовываться несколько лет, потому что с теми, кому он проиграл, шутки плохи. Хаджиме видел всю глобальность проблемы. Ему стало страшно. Не за себя, за Ойкаву. Он выгнал Тоору из дому, велев искать безопасное место, а сам в спешке собирал вещи. Руки дрожали и не слушались. Иваизуми уже представлял, как вдарит Ойкаве, когда они будут в безопасности. Вот только такой возможности не представилось. Пришли за Ойкавой. Нашли Иваизуми. Быстро смекнув, что он – дорогой для Тоору человек, схватили Хаджиме. Тот не успел даже дать хотя бы чего-то похожего на отпор. Его просто вырубили и уволокли. Куда – черт знает. Это уже было так же неважно, как и время. Единственное, что спасало от полного сумасшествия – Тоору в безопасности. Иваизуми его не сдаст.

***

На шее – массивный ошейник с цепью. Во рту – кляп, а ноги расставлены так широко, что это причиняет боль. Он грудью лежит на стальном столе, холод от которого заставлял покрываться мурашками и мелко дрожать. Ноги свешивались и твердо стояли на полу. «Давненько они этого не делали». – Ива-чан любит такое, да? – его грубо дергают за волосы, заставляя смотреть в глаза своего мучителя. – Признайся, что это – лучшее, что с тобой здесь делают. Иваизуми плюнул бы в эту самодовольную рожу, да не может. Вместо этого он смотрит, смело и жестко. Будто это не его пытают вот уже месяц. Будто не его сейчас выебут как последнюю шлюху. В голове крутится монотонное «пошел к черту». Мужчина усмехается, подавая знак кому-то, стоящему сзади. Иваизуми инстинктивно напрягается, хотя и знает, что в данном случае надо расслабиться. Так меньше боли. Так есть шанс провалиться куда-нибудь в затаенный уголок разума, отвлекаясь от того, что происходит здесь. На ягодицы ложится тяжелый удар, который отдается дрожью во всем теле. «Пошел к черту». Грубые пальцы сжимают одну половинку, как бы массируя и отодвигая в сторону. Слышится тихий смешок. «Пошел к черту, пошел к черту». Иваизуми кричит. Кричит во всю мощь надсаженных легких и воспаленного горла. Кричит глухо, в гребаный кляп, который превращает крик в стон. Мучитель довольно усмехается и бьет Иваизуми наотмашь по лицу, чтобы тот не отключился. – Видел бы ты сейчас свое лицо, Ива-чан, – мужчина смеется, обманчиво нежно поглаживая Хаджиме по волосам. Иваизуми может лишь дрожать и судорожно дышать носом, не переставая кричать от дикой боли, разрывающей задницу. Грубые толчки лишь увеличивают темп, от чего Хаджиме колотит. «Уж лучше, когда ломают кости. Господи, лучше бы ломали кости. Пожалуйста, хоть шею сверните, хоть проломите ребра, только прекратите...» Его резко дергают за цепь, от чего голова закидывается назад. Горло передавливает, из-за чего Иваизуми хрипит, пытаясь вздохнуть. В глаза темнеет, а тело тяжелеет. Брюнет закатывает глаза, не в силах пошевелиться и уйти от ужасной боли, которая атакует теперь и горло. – Ты знал, что у тебя просто шикарная задница? А когда я делаю так, – мужчина сильнее тянет за цепь, - Ты становишься еще уже, сжимая меня. «Пошел к черту, пошел к черту, ПОШЕЛ К ЧЕРТУ». Цепь отпускают, а голова безвольно падает на стол. Иваизуми бьется подбородком, пытаясь восстановить дыхание. Это никак не удается сделать, пока мужчина не кончает с громким рычанием. Хаджиме чувствует горячую струю, бьющую в самое нутро. Задница наполняется чужим семенем, но Иваизуми чувствует себя полностью опустошенным. Каждый раз, как первый. Невозможно привыкнуть. Можно только терпеть и кричать. Но горло, кажется, скоро совсем откажет, не дав его обладателю спасаться хотя бы криком. Главный из них любуется лицом брюнета, вновь поглаживая его по щеке. Грубые пальцы кажутся такими ласковыми и теплыми. Хаджиме, наверное, сошел с ума окончательно. Он тянется к этой руке, в поисках ласки хоть от кого-нибудь. Он так устал, так чертовски устал от боли. Мужчина усмехается и шепчет Иваизуми на ушко: – Даже такого строптивого зверя, как ты, можно приручить, да, Ива-чан?

***

Иваизуми наотмашь бьют по лицу, заставляя дернуть головой в сторону. Он тихо хрипит. Разговаривать уже не получается. Лишь издавать невнятные звуки и совсем тихий скулеж. Нога перестала шевелиться. Абсолютно. Распухла в нескольких местах и посинела. Хаджиме даже и не пытался двигать ею. Лишь наблюдал заплывшими глазами за своими мучителями. Хозяевами. Один из них начал награждать Иваизуми. Легкими прикосновениями. Ненавязчивыми поглаживаниями. Ласковыми словами. И каждый раз Хаджиме, унижаясь, поддавался незатейливым ласкам, послушно выполняя ради них все, что от него требуют. Потому что они были такими родными. Такими знакомыми. – Ива-чан, сколько это еще будет продолжаться? – главный ласково треплет его по волосам, и Иваизуми скулит, приподнимая голову и закрывая глаза. Он не знает, о чем ему говорят, да и не хочет знать. Он просто хочет насладиться нежностью. Мимолетной и приятной. Но рука сразу становится грубой. Сжимает с силой его волосы и тянет вниз, заставляя закинуть голову назад. Иваизуми морщится, приоткрывая глаза и устало смотря на мужчину. А тот склоняется к его уху и злобно шипит, – Что происходит в твоей гребаной голове, а, Ива-чан? Я же вижу, что ты постоянно будто не здесь. Сколько бы тебя не пытали. Вечно где-то витаешь, будто твой мозг активно работает. Лучше бы он работал в другое русло. В висок упирается ствол пистолета. Хаджиме даже не реагирует, смотря на главного все тем же взглядом. Абсолютно пустым. Бесчувственным. Усталым. Тот лишь вжимает холодный кусок стали сильнее, но не стреляет. И не выстрелит. Иваизуми знает. Раньше же не стрелял. А, кажется, каждый раз очень хотел. Мужчина хмыкает и убирает оружие, наклоняясь к лицу Хаджиме. На губах – почти добрая улыбка. Ехидная только. И тоже усталая. – Прекрати делать вид, будто не знаешь, кто я. Звуки пропали в тот же миг. Иваизуми будто оглох и ослеп одновременно. Все исчезло. Абсолютно все. Как и его воспоминания. А тихий и знакомый до боли шепот врывался в его сознание, уничтожая его. Превращая в пыль. Убивая. – Ты помнишь, как пришел в мой бар? Полудохлый, пьяный. Ты был совершенно на мели и не знал, куда податься. Твоя жизнь выебала тебя сильнее, чем все мои прислужники. Ты помнишь, верно? А помнишь, как поставил все, что у тебя оставалось? Помнишь, как проиграл сумму, в разы превосходящую все твои сбережения? Помнишь, как умолял меня подождать? Помнишь?! Иваизуми бьют под дых, заставляя судорожно хватать воздух растрескавшимися губами. Иваизуми не понимает, что происходит. Он хочет зажать уши руками и закричать. Громко, надрывно. Но его горло уже никогда не сможет издать что-то громче хрипа. – А помнишь, как я согласился? А потом мы трахнулись в моем кабинете. Ты все бормотал себе под нос, какой я прекрасный, пока я тебя не вырубил. Ничтожество, – мужчина плюнул Хаджиме в лицо, вытерев губы и неприязненно поморщившись. – А потом ты свалил и вернулся снова. И снова. И каждый раз я говорил: «конечно, Ива-чан, принесешь деньги в другой раз». Ты думал, со мной можно играться. Идиот. Иваизуми бездумно пялился в пол широко раскрытыми глазами. Воспоминания рушились как карточный домик, погребая его под собой. – А потом ты пропал. Исчез из города. Из страны. Ты думал, я тебя не найду. А я нашел, – главный схватил его за подбородок, заставляя поднять голову и взглянуть в карие глаза. Те самые, топящие Иваизуми своим добрым блеском. Те самые. Любимые. Мужчина равнодушно смотрит Хаджиме в глаза, видя, как разрушает сейчас всю его жизнь одними словами. Не пытками, не изнасилованиями. Просто словами. – Скажи мое имя, Ива-чан. Иваизуми тяжело выдыхает, чувствуя родное имя на языке. Столько раз произнесенное в домашней обстановке. Во время секса. Во время объятий. Во время признаний в любви. Иваизуми четко помнит все и не помнит ничего. Все разрушено, и Хаджиме не знает, во что верить. Он приоткрывает губы, испугано шепча: – Ойкава. Ойкава Тоору. Его лучший друг, его первая любовь, его чертова жизнь по-доброму улыбается и склоняется ближе. – Умница, Ива-чан. А потом целует. Нежно и почти невинно. А через пятнадцать секунд в подвале местного бара разносится выстрел.