Тот, кто ведет твою лодку

Тело у эльфа долгое и белое, как лунная дорожка в ночном озере. Кажется, проведешь неловко руками — и все, нет ее, разбежалась мелкими мазками вокруг бортов твоей лодки. Ладонью не зачерпнуть, веслом не достать… Гимли не любит лодки. Да и эльфов, по правде говоря, не жалует. Только вот как отпустить то, что под пальцами ложится податливым серебром, так мягко и гладко, что зубы сводит от невысказанной нежности? Эльф слабо улыбается и смотрит на него из-под полуопущенных ресниц. Гимли краснеет невольно и фыркает. Руки тут же ошибаются, соскальзывая с покатого бедра, лунная дорожка на озерной глади успокаивается. — Зачем прекратил? Мне нравится, — шепчет Леголас, и сам тянется к нему. Гимли никак не привыкнет, не в силах осознать, что можно, теперь можно, и не страшно уже совсем — ну да, эльф, длинный и остроухий, ест как птичка, почти не спит, бегает быстрее ветра, не оставляет следов на снегу. Его эльф. Плакал рядом, и руки в крови, одинаковые. Запах конского пота и зеленого леса, горячая спина впереди. Тогда Гимли обнимал его и слышал, как бьется внутри эльфово сердце, спокойно и ровно. Ловил легкое дыхание и замирал, сам себя пугаясь. Каждый раз просил, отправляясь в битву — пусть он выживет, Махал, пусть он! Меня за него бери, если надо! Махал, наверное, улыбался и качал головой — мол, глупые дети. Гимли того не знал. Он не думал о том, что будет делать после, когда битвы кончатся и придется как-то разговаривать. А теперь вот оно как вышло, да. Его эльф. Вот лежит рядом, вытянулся в чистых перинах, сияет, как драгоценный Аркенстон, смеется серебристо. — Неужели боишься меня больше, чем полчищ орков? Давай же, Гимли, смелее! И вот как объяснить ему, что не страх это, а если и страх — то не тот. Как можно шершавым ладоням горного мастера, кривым толстым пальцам, ненасытным губам — как можно касаться лунного света, мутить ночную воду в зеленом лесу? Гимли вздыхает и ложится рядом. Леголас улыбается ему и сползает с подушки, чтобы оказаться рядом. — Всегда я корил себя за то, что мне нравятся гномы, — шепчет он, — а теперь не буду больше. — Врешь небось? — ворчит Гимли недоверчиво. Он смущен, но слышать это так приятно. Внутри становится горячо, как от выпитого вина, только лучше. — С чего бы мне врать? — тихо смеется Леголас. — С тобой мне хорошо. Свободно и спокойно, как ни с кем прежде. Эльфы не умеют лгать. А мне всегда нравились гномы… особенно бородатые и рыжие! Леголас целует его не смущаясь, не морщась от колючих волос, пробирается пальцами в косицы, щекочет его длинными ресницами. Гимли чувствует себя таким счастливым, что едва не лопается от этого. Ему хочется кричать и хохотать, и кататься по постели, прижимать к себе гладкое и светлое тело эльфа. Одно дело — жарко вонзаться в него после битвы, когда головой все еще в гуще сражения, и сердце колотится, и кровавый привкус в горле, когда сам не понимаешь, жив ли ты, или уже лежишь среди трупов и пялишься в небо. И совсем другое, когда вот так, посреди мирной ночи. Вместе. Проснулся в белом, и рассвет близко — вон, луна уже касается далеких гор. А он рядом лежит, улыбается тебе. Потому что он твой, он с тобой. Вот оно как бывает. Гимли не учили быть ласковым, только честным, поэтому руки у него грубые и взгляд недобрый, но у Леголаса много времени и мудрости предков. Он умеет быть терпеливым, а главное — хочет быть таким. Гном учится гладить живое, отличать ощупью от рабочего материала, как отличает вслепую сорта металла. Леголас для него одна большая драгоценность. Сперва руки скользят наугад, неуверенно и неловко, но постепенно он улавливает плавный ритм пологих линий в шелковистых холмах. Эльф довольно щурится, кивает — значит, правильно, можно так. Гимли никогда не смотрел, хотя не в первый раз засыпает рядом, а сейчас он смотрит, жадно и ненасытно. Он смотрит глазами и пальцами, проникает внутрь, повинуясь инстинкту своей любви, раздвигает мышцы осторожно и наблюдает, боясь увидеть тень боли или неприятия на прекрасном лице. Потом смелее, уже с ароматным маслом, разводит и смотрит, чувствуя, как наливается страстью сам, как отвечает на его ласку Леголас. — Смелее, Гимли, — шепчет он, прикрывая глаза и легко толкаясь навстречу. Гнома не нужно дважды просить принимать дары. Спустя миг он уже пробивается внутрь осторожными толчками, изо всех сил желая его и боясь причинить боль. Крепкие руки его на бедрах эльфа кажутся оправой для сияющего камня. Леголас прогибается в спине и сладко стонет, невольно подаваясь навстречу. Он-то давно все решил и не сомневается, ему просто хорошо с тем, кого он выбрал. Да и незачем колебаться, ведь любви у тебя полная лодка, что скользит по лунной дорожке ночного озера, и тебе нужно только держаться за борта, чтобы она не проливалась через край в темную воду.