Ла-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-ли

Чувство юмора у Хары было своеобразное. Баскетбольная команда Кирисаки Дайичи — теперь уже бывшая — вообще отличалась склонностью к странным шуткам, но Хара уделывал всех. — Ну, вальс же, — сказал он, скалясь. Ханамия вздохнул и потер лоб рукой. — Песня с альбома, в котором на десять композиций — шестьдесят пять трупов. Охрененный выбор для свадебной конторы. Хара зафыркал. — Могу найти караоке-версию, если тебе полегчает. Какого черта, Ханамия? Ты просил новый вальс — я принес! — Ой, Ханамия, что ты переживаешь? — вмешался Ямазаки. Он сидел на полу, подпирая стену, и пытался запотевшей бутылкой воды охладить лоб. Жара стояла чудовищная, и Ханамия втайне надеялся, что ненормальных, которые соберутся устраивать этим летом свадьбу, попросту не найдется. Хотя, конечно, это означало, что мама просядет по деньгам… — Можно подумать, много народу поймет, что там поется. Я вот не понимаю, например. — Ты, конечно, показатель, — буркнул Ханамия. Жара делала его раздражительным. Как и люди. И много чего еще. В коридоре застучали каблучки — маме что-то от них понадобилось. Ханамия махнул Харе и Ямазаки, и они все трое подхватили щетки и принялись быстро-быстро натирать пол. Ханамия, по правде сказать, был уверен: мама поймет, что они тут вовсе не делом занимались, но совсем уж в открытую филонить не стоило. Когда стук каблучков приблизился, Ханамия сообразил, что слышит и другие шаги. Мама подходила не одна — вероятнее всего, это означало, что у Ханамии будет работа. Дверь открылась. — Привет, мальчики! — мама переступила через порог, и Ханамия шагнул к ней, чтобы придержать на скользком паркете — да так и замер, уронив челюсть и глядя матери за спину. Потому что за спиной у нее, как монумент, возвышался Киеши Теппей. Сияющая улыбка медленно сходила с его губ, глаза расширялись, и Ханамия не столько понял, сколько ощутил, что лица у них сейчас должны быть совершенно одинаковые. — Макото, — мама предусмотрительно не пошла дальше, но посторонилась, чтобы Киеши мог пройти; он, впрочем, не сдвинулся с места. — Киеши-кун — твой новый клиент. Свадьба через месяц, он должен научиться танцевать вальс. Киеши-кун, — она повернулась к Киеши и заулыбалась, а он уставился на нее диким взглядом. — Макото отлично танцует, а еще он прекрасный учитель. Оставляю тебя в надежных руках. И, просияв улыбкой — это у нее получалось превосходно, Ханамия тоже пытался научиться, но безуспешно, — она вышла из зала. Настала тишина. Все застыли на местах, будто вросли в пол. Первым молчание нарушил Ямазаки. — Киеши! — провозгласил он с фальшивой радостью в голосе. — Ты уже вернулся из Америки? Ханамия подавил острое желание прикрыть лицо рукой. Хара громко фыркнул. — Привет, Киеши, — он шагнул навстречу, протянул Киеши руку, и тот, настороженно нахмурившись, все же ответил на рукопожатие. — Давно не виделись! Как Штаты? Как нога? Что Хара умел отлично — так это разруливать неловкие ситуации. Как и создавать их. — Давно не виделись, — вежливо ответил Киеши, и Ханамия — он старался в ту сторону вообще не смотреть — ощутил на себе его мимолетный взгляд. — Спасибо, Хара-кун. Нога не болит. А Штаты… ну, там славно. Но дома лучше. — Точно? — в голосе Хары звучало веселое сомнение. — А говорят, что там такие девушки интересные. — Очень может быть, — Киеши скупо улыбнулся. — Мне было немного не до того. Простите, — он снова обвел их взглядом, задержавшись на Ханамии, — я несколько не ожидал увидеть тут вас… — А, — быстро отозвался Хара. — Ханамия-сан — та, которая ушла — хозяйка этой фирмы. Очень, очень талантливая женщина! А Ханамия — вот этот, который остался, — Хара указал на него пальцем, — тут на байто. Как и мы все, впрочем. — Все? — переспросил Киеши, оглядываясь. Хара снова ответил на вопрос раньше, чем он закончил: — Все, все! Фурухаши занимается аранжировкой цветов и иногда помогает с меню, а Сето… — Спит, — подсказал Ямазаки. — По большей части. — Помогает Фурухаши, — с укоризной в голосе возразил Хара. — Что ж ты, Ямазаки, ну как так можно про друзей-то? Ханамии захотелось заскрипеть зубами. Паясничающий Хара вызывал страшное желание стукнуть его по голове чем-нибудь тяжелым. — А вы с Ямазаки-куном чем занимаетесь? — предельно вежливым голосом спросил Киеши. — А мы подай-принеси, — осклабился Хара. — А во время церемоний музицируем, если, конечно, профессиональных музыкантов не заказали. Ямазаки отлично играет на бас-гитаре. Прямо Стюарт Сатклифф! Теперь Ханамии хотелось закрыть лицо обеими руками. И, может быть, даже разрыдаться. К сожалению, сделать этого он не мог. — А Ханамия, — с предвкушением в голосе начал Хара, и Ханамия остро пожалел, что не носит с собой огнестрельного оружия, — у нас учитель танцев. — Я догадался, — сообщил Киеши. Теперь он смотрел только на Ханамию. — Между прочим, прекрасный, — Хара сказал это даже с некоторым придыханием. — Он, понимаешь ли, еще до младшей школы начал заниматься танцами… но потом случился баскетбол. А сейчас Ханамия снова танцует. В университете-то баскетбольной команды нет… — Очень жаль, — все с той же невыносимой вежливостью ответил Киеши. — Ханамия отлично играл. Даже бита бы сгодилась, понял Ханамия. Может, лучше, чем огнестрел. Из огнестрела что: застрелил, и все — никакого удовольствия. А битой можно долго… — Сами скорбим, — Хара скорчил соответствующую рожу. — Но что-то мы заболтались, а ведь у нас еще репетиция! Ямазаки, нам пора. — Репетиция? — удивился Ямазаки. — Что, сейчас? — Конечно, — яростно закивал Хара. — Мы, можно сказать, уже опаздываем. Давай, давай… — и он потянул Ямазаки к выходу. Ханамия наконец смог разжать сведенные от ярости челюсти. — А пол? — проскрипел он. — Так вы сейчас натопчете снова, — Хара замахал свободной от Ямазаки рукой. — Мы потом придем и домоем. Часа полтора же, да, Ханамия? И вытолкал недоумевающего Ямазаки за дверь. Из коридора Ханамия услышал его гнусное пение на ломаном английском: — Гет даун, гет даун, литл Хенри Ли!.. Постепенно голос стих. Установилась неудобная тишина. — Прости, Ханамия, — заговорил Киеши. — Я не понял, что это твоя мама. Мы решили, что имя на вывеске — это… — Ее девичья фамилия, — перебил Ханамия. Он уже успел взять себя в руки и теперь смотрел на Киеши в упор, слегка улыбаясь. — Контора принадлежала ее отцу и перешла к ней по наследству. — Понятно, — Киеши просиял было, но тут же снова потух. — Похоже, тебе все же придется учить меня танцевать, прости. У нас не очень много денег, твоя мама недорого берет, если заказывать комплексные услуги. Позволить себе другого учителя танцев мы не можем, — он слегка развел руками. — Ясно, — Ханамия улыбнулся. Очень хотелось выдать несколько шуток на тему нищебродства Киеши — и прибавить к этому, что он, Ханамия, всегда что-то такое подозревал. Но мама учила его быть вежливым с клиентами. Даже если они идиоты. Особенно если они идиоты. — Что ж, Киеши. Давай учиться танцевать. Только позволь поинтересоваться, — он наклонил голову, и Киеши взглянул на него в ответ с вопросом в глазах и тоже с улыбкой. Мудак. — Почему же ты пришел один? А как же невеста? — А, — голос Киеши прозвучал несколько удивленно. — Так она умеет. — Надо же, — проворковал Ханамия. — Какая многогранная личность… — он подвесил фразу в воздухе, и Киеши, хмыкнув, отозвался: — Рико действительно такая. Мягкость в его голосе едва не заставила Ханамию надеть ведро со средством для чистки паркета ему на голову. Но он сдержался. — Снимай все лишнее, — бросил он своим нормальным голосом и пошел к музыкальному центру. — И я не штаны имею в виду, если что, — добавил он, заметив краем глаза, что растерявшийся Киеши положил руки на ремень джинсов. — Обувь. И носки тоже. И что это на тебе сверху, кардиган? Там жара такая… Улыбаясь, Киеши снял то, что было велено. — Никак не привыкну к погоде, — сказал он. — Так хорошо, Ханамия? — он развел руки в стороны. Ханамия нажал на «плей». — Было бы еще лучше, если бы ты носил нормальные цвета, — ответил он, возвращаясь к Киеши под фортепианное вступление. — Я веду. Просто следуй за мной. — Он шагнул вперед, вытягивая руки, и Киеши едва не шарахнулся назад. Фыркнув, Ханамия взял его за руку, отводя ее в сторону — Киеши посмотрел на их сцепленные руки встревоженно, — а вторую положил ему на талию. — А вон ту лопату — мне на плечо. — Лопату? — переспросил Киеши. Ханамия закатил глаза. — Руку свою безразмерную. Мне. На плечо. Ты сегодня девочка. К счастью, Киеши не стал больше переспрашивать. Положил ладонь Ханамии на плечо, а потом шагнул чуть ближе. — Я вообще не умею танцевать, Ханамия, — зачем-то предупредил он. Ханамия фыркнул. — Ничего, даже если бы умел, это бы тебя не спасло. Значит, так. Правая нога — шаг вперед — в твоем случае назад, — левой ногой вперед и в сторону, приставить, правой ногой назад и в сторону, левую туда же и на разворот, правую приставить, левой… Киеши замотал головой. — Ханамия, я так ничего не пойму. Ханамия резко выдохнул. — Да, я все время забываю, что ты идиот. Но не переживай — ты в большинстве. Следуй за мной. И слушай мой голос. И Киеши слушал. Но это их не спасло. Он путал ноги, он шагал не туда, он пытался вести и даже сбивался с ритма, хотя это, по мнению Ханамии, было уж совсем дико. — На три счета! — рычал он. — Раз-два-три, раз-два-три, что тут сложного? — Ханамия, — Киеши, слегка морщась, обернулся на музыкальный центр. — Они там кого-то убили, что ли? — Заткнись и танцуй, — рявкнул Ханамия. Песню он включил на репите. На половине занятия Ханамия сдался. — Ладно, это бесполезно, — сказал он, выдыхая, и отступил от Киеши. Он насквозь промок от пота, но кондиционер не включал. Мама велела экономить на электричестве, насколько получится, и Ханамия собирался экономить на Киеши. — В смысле? — лицо у Киеши было всерьез расстроенным. Ханамия даже залюбовался. — В смысле, бесполезно учить тебя быть девочкой, это ж на следующем занятии все сначала. И ноги надо «вилкой», — он шагнул ближе к Киеши, чуть сместившись в сторону. — Так ты по крайней мере не все сразу мне оттопчешь. А теперь бери меня за руку, а вторую клади на талию. Киеши смотрел на него, слегка склонив голову на бок — Ханамии померещился в его глазах исследовательский интерес. — Ханамия, а ты не хочешь музыку сменить? — Нет, — осклабился Ханамия. Ему определенно нравился выбор Хары. — Хороший вальс. Приятный. Киеши вздохнул, потом шагнул к нему — пожалуй, слишком близко, бедро Ханамии вдруг оказалось практически у него между ног, и Ханамия на мгновение растерялся, сам не понял, почему. А Киеши взял его за руку — внезапно очень аккуратно, словно Ханамия был фарфоровый, — а второй так же бережно приобнял его за талию. — Твоя рука, — сказал он, и Ханамия сообразил, что сам он должен был положить ладонь на плечо Киеши. Он так и сделал, на мгновение подумав, что это должно быть неудобно — он уже учил танцевать мужиков и парней, клал руки им на плечи, словом, делал все то же, что сейчас, но, как правило, всегда был выше ростом… В конце концов, он ведь тоже баскетболист, и не самый мелкий! Но руке на плече Киеши было очень… правильно. Почему-то. Оно было широким, твердым и мокрым от пота. — Давай медленно, — сказал Ханамия. Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся. — С правой ноги — шаг вперед — раз! Левая нога вперед и в сторону, на ширину плеч — два! Правую ногу приставить — три! Левой ногой шаг вперед — четыре! Правую ногу… Так дело пошло лучше. Киеши по-прежнему тупил и сбивался, но хотя бы больше не наступал ему на ноги. Правда, теперь они чаще натыкались друг друга; Киеши извинялся, Ханамия кипел. То ли от жары, то ли от злости, то ли от того и другого. — Ты безнадежен, — небрежно обронил Ханамия, когда полтора часа истекли, и он наконец выключил музыку. Повисла звонкая тишина, на лице Киеши отразилось облегчение. — Впрочем, мне все равно. Твои деньги — мое время. Киеши улыбнулся — коротко и странно, словно не Ханамии, а своим мыслям. — Когда мне прийти в следующий раз? — Послезавтра, — ответил Ханамия. — Будем заниматься три раза в неделю. Это стандартное расписание. Киеши кивнул и начал обуваться. Потом подобрал свой кардиган — тот выглядел так, словно Киеши стащил его из гардероба своей бабушки, но Ханамия сильно сомневался, что бабушка у него тоже баскетболистка. — Спасибо тебе, Ханамия, — он поклонился, и Ханамии остро захотелось чем-нибудь в него кинуть. — Пожалуйста, — он растянул губы в притворной усмешке. — Приятно знать, что ты можешь позволить себе нагружать ногу. А то я переживал за тебя, знаешь ли. Киеши фыркнул, а потом вдруг рассмеялся, коротко и весело. — Кажется, я по тебе скучал, — сообщил он. И пока Ханамия хватал ртом воздух, шагнул в коридор и уже оттуда сказал: — Увидимся, Ханамия. И пошел прочь. Не бежать же за ним было. Когда вернулись Хара и Ямазаки, Ханамия яростно натирал пол — злости требовался конструктивный выход. — Ну что, — спросил Хара, — на скольких ногах он ушел? — Заткнись и бери швабру, — рявкнул Ханамия. Ямазаки же задумчиво произнес: — Что-то рано он жениться собрался... В ответ Ханамия огрел его шваброй по спине, и Ямазаки ойкнул. — И ты тоже! *** Мама была довольна — она получила еще два заказа на организацию свадеб. «У Рико-сан счастливая рука», — сказала она, и Ханамия захотел ей возразить, что нет, не у Айды, но разумно промолчал. Киеши приходил к нему без пропусков и опозданий. Это чудовищно раздражало — хромоногий урод словно тыкал Ханамии в лицо своей безупречностью, а кроме того, лишал его повода наехать. Ханамия догадывался, что если бы Киеши опаздывал, это бы тоже злило, но рациональная его часть не могла одолеть ту, что кипела от бешенства. В Киеши его злило решительно все. Улыбка и ее отсутствие, футболки с принтами, розовые футболки и просто белые, то, что Киеши не попадал в ритм и оттаптывал ему ноги, то, что Киеши в конце концов начал попадать в ритм и оказалось, что он неплохо двигается. Но больше всего Ханамию злил сам факт свадьбы. Они же студенты, им едва исполнилось двадцать, какого же черта Киеши понадобилось жениться? Так сильно любит свою тренершу-плоскодонку? Сделал ей ребенка? Айда не попадалась Ханамии на глаза, и проверить эту теорию он не мог. И обсудить ни с кем не мог — не демонстрировать же всем подряд, пусть даже верной команде, что его вообще это беспокоит. И уж тем более — не показывать этого Киеши. Занимаясь с Киеши, он выгонял парней — как правило, это были Хара и Ямазаки, — но на шестой урок в зале появился Фурухаши с ворохом коробок. Следом за ним ввалились Хара с Ямазаки. — Это что? — раздраженно спросил Ханамия. — У меня тут занятие! — Нужно перебрать цветы, — отозвался Фурухаши своим размеренным тихим голосом. У него была отличительная особенность даже в такую неистовую жару выглядеть свежо. Ни капли пота, ни следа утомления. Казалось, от него даже веет прохладой. — Больше негде. Мы вам не помешаем. — Мы — это кто? — спросил Ханамия и сам услышал, как скрежещет его голос. — Ты и эти два дебила? — Ну Ханамия… — начал Ямазаки. — Так чтобы перебирать цветы, много ума не надо. — Ну Фурухаши! — Добрый день, — прозвучало от входа. Киеши, слегка поколебавшись на пороге, вошел, неспешно разулся, пошел через зал к Ханамии. Тот вдруг поймал себя на чувстве, что внутренне подбирается, как перед атакой. И ведь, наверное, это каждый раз, просто он раньше не отслеживал. Киеши в своем приближении казался неотвратимым, как цунами. Он посмотрел на Фурухаши, посмотрел на Хару и Ямазаки. Потом перевел вопросительный взгляд на Ханамию. — Все в порядке? — Да, — рявкнул Ханамия. Повернулся к Фурухаши и снова рявкнул: — Если я наступлю на один из твоих дурацких цветков, это будет только твоя вина! — Разумеется, — отозвался тот. Кипя, Ханамия пошел включать музыку. Это все погода, думал он. Жара и проклятый Киеши, они делают меня раздражительным. И тут же психанул с новой силой — почему Киеши настолько его бесит, почему в его присутствии невозможно держать себя в руках? Заиграло фортепьяно. — О! — сказал Хара. — Так и знал, что песенка зайдет. — Угу, просто высший класс, — буркнул Ханамия. Киеши фыркнул. Этот сеанс вышел неудачным. Киеши путался в ногах. Они налетали друг на друга. Киеши наступил на ногу Ханамии — случайно, Ханамия наступил на ногу Киеши — нарочно. К счастью, парни происходящее никак не комментировали, но взгляды их на себе Ханамия ощущал постоянно. — Как ты только в баскетбол играл? — прошипел Ханамия, когда они столкнулись в пятый раз. — С такой-то грацией? — Наверное, меня смущают свидетели, — улыбнулся Киеши. — С другой стороны, хорошо, что они здесь, мне же надо учиться танцевать на людях… — Некоторым просто не дано, — с отвращением сказал Ханамия. — Почему бы тебе просто не свалить и не мучить нас обоих? Ты же добрый, Киеши Теппей, а я так страдаю! — Я обещал, — просто ответил Киеши. А потом наклонился ниже и шепнул в ухо: — Страдания делают людей лучше. В ответ Ханамия еще раз наступил ему на ногу. Со всей возможной силой — но, к сожалению, он тоже был бос. — Улучшился? — спросил он. — Еще раз! И они попробовали еще раз, а потом еще и еще. Столкнулись в шестой раз, в седьмой… На восьмое столкновение до Ханамии дошло, что именно всякий раз упирается в его бедро. Он сбился со счета, поскользнулся, нога встала на ребро, он зашипел от боли и чуть не упал, но тут его вздернули наверх. Рука Киеши по-прежнему обвивалась вокруг его талии, только теперь он еще и прижимал Ханамию к себе. — Осторожнее, — сказал Киеши серьезным встревоженным голосом. — Ногу не потянул? Ханамия хотел ответить — и понял, что не знает, как. — Обнимашки? — разрушил момент Хара; он подскочил к ним едва ли не вплотную. — Бесплатные? А меня обнимешь? — Нет, — отрезал Ханамия, не дав Киеши открыть рта. Дернулся из рук — и Киеши тут же его отпустил. — Обнимашки у тебя будут со шваброй! — Такой злой капитан, — ни капли не испугавшись, Хара щелкнул жвачкой. — А что это у вас все так плохо? Мне казалось, ты неплохо умеешь учить, Ханамия. — Видимо, ученик не очень, — голос у Киеши был такой мягкий, словно он разговаривал с пациентом дурдома. Ханамия понял, что еще секунда — и он начнет убивать. — Все на сегодня, — сказал он и отступил от Киеши на шаг. Тот посмотрел на него, слегка нахмурившись, потом — разумеется! — улыбнулся. — До следующего раза, Ханамия. — Пока-пока, Киеши, — ответил вместо Ханамии Хара. — Приходи еще! — Что тебе надо? — когда Киеши вышел, Ханамия развернулся к Харе и вцепился ему в ворот. Тот даже не попытался вырваться — просто хлопнул своей мерзкой жвачкой ему в лицо. — Ну, как же. Стремлюсь понравиться Ханамии-сан. Ты-то наследник так себе, ну какой из тебя владелец свадебного салона? Ханамия-сан женщина одинокая. Женюсь, может, на ней… — Хара, Хара! — к ним подскочил Ямазаки, аккуратно взял Ханамию за запястье — крайне вовремя, потому что Ханамия уже собрался швырнуть Хару на пол и побить его ногами. — Ну, хватит болтать хуйню. Из тебя владелец свадебного салона тоже так себе… Он оттащил Ханамию от Хары и сказал, глядя ему в лицо: — Да травит он тебя, хочет посмотреть, как ты на Киеши реагируешь. — Почему, — без голоса прошипел Ханамия, — я вообще должен на него как-то реагировать? — Ну, — пожал плечами Ямазаки, — ты же реагируешь. А чего это тебя так парит? Ну реагируешь и реагируешь. Бесит он тебя, это нормально. Меня тоже много кто бесит. И что. Возьми да начисть ему морду. — Меня мама убьет, — возразил Ханамия. — После свадьбы? — предложил Ямазаки. — Ну, или не бей по лицу. Ханамия невольно рассмеялся. Ямазаки всегда удавалось привести его в чувство. — Ладно, живи, — бросил он Харе. — Но чтобы я вас здесь во время моих уроков больше не видел! Разумеется, Хара был бы не Хара, если бы послушался. А Ямазаки был бы не Ямазаки, если бы не таскался за Харой повсюду. Тот, делая честное лицо, прижимал руки к груди и уверял, что он всего-то хочет помочь Киеши ощутить себя на публике — «а то он все с тобой да с тобой, Ханамия, эдак он на свадьбе без тебя не сможет танцевать, вот глупо получится, да?» Разумеется, честная мина у Хары получалась плохо, но не зря он таскал с собой Ямазаки — тот словно являл собой воплощение слова «честность». — Ну, — объяснял он, — мы уже выполнили все поручения Ханамии-сан, и больше нам делать нечего, скучно. А на вас прикольно смотреть. На третий такой урок Киеши перестал смущаться, а Ханамия перестал злиться. Вернее, не перестал — злился он практически всегда, злость сопровождала его ежесекундно, — но он перестал ощутимо злиться, настолько, что ему надо было это выплескивать. Между тем свадьба неумолимо приближалась, Киеши танцевал — не то чтобы идеально, но достаточно для свадебного вальса, а Ханамия чувствовал себя так, как мог бы чувствовать себя человек, который во время наводнения стоит на крыше собственного дома и смотрит, как его обступает вода. У него не было ни единой причины не хотеть этой свадьбы, ненавидеть или бояться ее — и он не хотел, ненавидел и боялся. Он даже не мог глумиться над Киеши по этому поводу, а ведь столько возможностей было. Подумать только, он собирался жениться на безгрудой, неженственной, грубой, крикливой девице, которая вдобавок ко всему еще и готовить не умела. Да Киеши было впору пожалеть! Наверняка его дед и бабка в шоке, что внук женится таким молодым, и тоже подозревают самое скверное — беременность невесты. Несколько раз Ханамия был близок к тому, чтобы начать расследование — и всякий раз останавливался. Нет, он не будет в это лезть. Ему нет дела. Он просто сотрудник свадебной конторы, а что клиенты — его знакомые, так это несчастный случай. Всякое бывает. Не такой уж и большой город Токио. А Япония — так вообще крошечная. За неделю до свадьбы ситуация вышла из-под контроля полностью. Киеши пришел в понедельник, как обычно — это было его предпоследнее занятие. Он явился в бриджах и майке — жара наконец добралась и до него. Снял у двери свои шлепанцы, подошел к Ханамии, сияя улыбкой. — Ханамия, а ты будешь на свадьбе? — спросил он после обычной серии приветствий. Ханамия не здоровался с ним никогда, зато Хара и Ямазаки, которые, разумеется, тоже торчали в зале, кажется, здоровались и за него тоже, и за отсутствующих Сето с Фурухаши. Вопрос заставил Ханамию вздрогнуть. Разумеется, он бы сроду не пошел на эту свадьбу — на кой черт ему надо смотреть на идиотски счастливые рожи бывшей команды Сейрин, а что она будет полным составом — в этом Ханамия не сомневался. Но, конечно, ему придется идти — скорее всего, он будет там работать. — Да, — коротко ответил он. — В позицию. Киеши не стал развивать тему. Встал напротив Ханамии, положил руку ему на талию. Ханамия коснулся его плеча — и чуть не вздрогнул. Кожа показалась ему обжигающе горячей. Какого черта Киеши приперся в майке? В футболке ему слишком жарко, что ли? Можно подумать, какая-то невероятная разница. — Все в порядке? — спросил Киеши — он смотрел на Ханамию очень внимательно. Ханамия открыл рот, чтобы ответить — и тут его тряхнуло. От неожиданности он захлопнул рот и больно прикусил язык. Зашипел от боли — и тут же второй толчок швырнул его на Киеши. Тот, к счастью, устоял на ногах — обхватил Ханамию за талию и потянул на пол. Что-то обрушилось, ойкнул Хара, выматерился Ямазаки. А потом замигал и погас свет. Несколько секунд они сидели на полу, в тишине и темноте, настороженно ожидая повторения. Его, к счастью, не последовало, но и свет не включился. Хара, включив фонарик на телефоне, на четвереньках подполз к ним и кивнул в сторону окна. — Похоже, во всем квартале вырубило. В стремительно густеющих сумерках было видно, что окна в домах по соседству черны, и уличные фонари тоже не горят. — Придется тебе прийти завтра, — буркнул Ханамия. Киеши все еще держал его в объятиях, и это показалось вдруг страшно раздражающим. — Завтра финальная примерка костюма, — вздохнул Киеши. — В четверг… — В четверг у тебя парочка, — напомнил Хара. Его лицо, подсвеченное снизу, выглядело жутковато. — Ханамия, скоро, наверное, все наладят, — в полумраке сверкнули зубы Киеши, и Ханамии захотелось по ним двинуть. — Можем пока… — Ничего мы не можем, у нас электричества нет, — раздраженно проговорил Ханамия, поднимаясь на ноги. — Нет электричества — нет музыки. — Да ладно, Ханамия, — радостно сказал Хара. — У тебя есть я. А у меня есть гитара! — Ты издеваешься надо мной? — спросил Ханамия после паузы. Его раздирали растерянность и злость. — Ничуть, — Хара подскочил и стремительно исчез в глубине зала. Ямазаки что-то проворчал, Хара ответил со смешком. Раздался тихий звон. — Наиграть вальс несложно, Ханамия. Давайте, танцуйте. Затренькали струны — Хара быстро и сноровисто настраивал гитару. Киеши поднялся на ноги. Царил полумрак, но все же очертания пола и стен Ханамия видел — у него даже не было отмазки, что они не могут танцевать из-за темноты. — Готово, — произнес Хара. — Ну… Зазвучал перебор. Мгновением спустя до Ханамии дошло, что именно играет Хара. Киеши шагнул к нему, не дав подумать. Положил руку на талию, притянул ближе. — Раз-два-три… — прошептал он. В то же мгновение Хара запел:

Спустись ко мне, о Генри Ли, И останься на ночь со мной. Во всем этом мире тебе не найти Той, что сравнится со мной, А ветер выл, а ветер дул, Ла-ла-ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла-ли, И птица парила над Генри Ли.

Хара пел по-японски. Нашел ли он перевод в сети или сделал его сам — Ханамия бы не удивился, узнав, что последнее, — в любом случае, звучало хорошо. Ханамию вдруг пробрало так, как не пробирало от оригинала.

Я не могу к тебе подойти И остаться на ночь с тобой, Любовь моя в далекой стране Вполне сравнится с тобой, А ветер выл, а ветер дул, Ла-ла-ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла-ли, И птица парила над Генри Ли.

За такое убивать надо, подумалось Ханамии, и тут же он сообразил — так ведь убила же. Рука Киеши жгла спину. Они двигались в темноте по пустому залу под глуховатый голос Хары, и все было не так.

К ограде спиной прислонилась она И целовала его, И ножиком острым, зажатым в руке, Она пронзила его. А ветер рычал, а ветер стонал, Ла-ла-ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла-ли, И птица парила над Генри Ли.

— А против поцелуев он, значит, не возражал, — тихо хмыкнул над ухом Киеши. Ханамия вскинул на него взгляд — Киеши смотрел на него.

За белые руки возьмите его, За ноги, чтоб легче тащить, И в глубокий колодец швырните его, Пусть вечно он там лежит, А ветер выл, а ветер дул, Ла-ла-ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла-ли, И птица парила над Генри Ли.

Ханамия вдруг содрогнулся — он сам не понял, от чего, но ему показалось, что Киеши вздрогнул тоже. Они двигались, не отрывая друг от друга взгляда. В этой темноте, в повисшей между ними, несмотря на пение, тишине, Ханамия вдруг понял, почему безымянная героиня песни убила человека, в которого была влюблена.

Вот и лежи там, Генри Ли, Пока плоть не сойдет с костей, Пусть девушка, та, в далекой стране, Вечно ждет от тебя вестей, А ветер выл, а ветер дул, Ла-ла-ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла-ли, И птица парила над Генри Ли.

Киеши снова вздрогнул. Лицо его сделалось вдруг обреченно-серьезным. В то же мгновение до Ханамии дошло, что они двигаются, практически вжавшись друг в друга, что еще немного — и вальс превратится в медленный тустеп. Обе руки Киеши — и та, что лежала на талии Ханамии, и та, что держала его ладонь, вдруг сильно сжались, словно он испугался, что Ханамия может сбежать.

Ла-ла-ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла-ли, И птица парила над Генри Ли.

Словно завороженный, Ханамия смотрел, как склоняется к нему Киеши. У него был странный, ищущий взгляд, а Ханамия никак не мог понять — что? Что он ищет? Чего хочет?

Ла-ла-ла-ла-ла, Ла-ла-ла-ла-ли, И птица парила над Генри Ли.

Веки Киеши дрогнули и опустились. Губы его коснулись губ Ханамии, рука на талии напряглась, притягивая ближе; ладонь же Ханамии, словно по собственной воле, соскользнула с плеча Киеши на шею. Вспыхнул свет. Одно короткое мгновение Ханамия видел лицо Киеши прямо перед собой — чистое, лишенное всякого выражения, с прикрытыми веками; он успел отметить, что у Киеши короткие, но очень густые ресницы. Потом зажмурился и шарахнулся назад. — Ну я же говорил, — голос Хары звучал слишком легкомысленно, чтобы Ханамия в это поверил. — Обойдемся и без электричества! Ханамию затрясло. Он никак не мог поверить в то, что происходит. Какой-то идиотизм. Словно он из реальной жизни угодил в романтический голливудский фильм. — Пошел вон, — прошипел он. — А? — спросили в один голос Хара и Ямазаки. Киеши не спросил ничего — он стоял, не двигаясь с места, и смотрел на Ханамию сумрачным взглядом. — Ханамия, — начал он, — послушай… — Убирайся! — заорал Ханамия, и голос его сорвался на визг. — Выметайся отсюда! И не смей возвращаться! Не смей подходить ко мне! Он задохнулся и замолчал. Киеши все еще смотрел на него, потом упрямо тряхнул головой и шагнул к Ханамии. — Позволь мне объяснить… — Я тебя сейчас убью, — предупредил Ханамия. Киеши дернул ртом и сделал еще один шаг. Тогда Ханамия ударил его. С силой засветил кулаком в лицо с левой стороны — Киеши то ли не успел, то ли не захотел уворачиваться, от удара он покачнулся и отступил на пару шагов, но устоял на ногах. Ханамия же развернулся и вылетел из зала. Следующие дни он ни с кем не разговаривал, кроме своих учеников — и то, не столько с ними говорил, сколько рычал на них. Киеши в среду не пришел, и это взбесило Ханамию, хотя если бы он пришел — это взбесило бы еще больше. Хара и Ямазаки то и дело пытались его отловить, вместе и по очереди, но Ханамия сбегал от них. Он не собирался выслушивать их, никого из них. Пару раз Ханамия столкнулся с Фурухаши, но тот, к счастью, душеспасительных бесед устраивать не пытался. Еще в зал приходил Сето — но и он молчал, даже если не спал. Правда, молчание Фурухаши и сон Сето были временами еще более выразительны, чем любая болтовня Хары или Ямазаки. Ханамия слишком хорошо знал всех четверых. Он не понимал, чего они от него хотят. Да, он почти поцеловался с Киеши Теппеем, и да, это было ужасно по многим причинам. Во-первых, потому что это был Киеши Теппей, человек, к которому Ханамия не испытывал ничего, кроме сдержанной неприязни — потому что несдержанной тот не стоил. И Киеши должен был чувствовать так же. Это было бы логично и правильно. Киеши идиот и бесит Ханамию. Ханамия повредил Киеши ногу. Кирисаки Дайичи — команда, манера игры которой вызывает у правильных мальчиков вроде Киеши и его друзей аллергию. Сейрин выиграли у Кирисаки Дайичи матч. Между Ханамией Макото и Киеши Теппеем не может быть ничего, кроме вражды. А во-вторых, в субботу Киеши Теппей собирался жениться. У Ханамии же были определенные правила — например, не мешать маме вести бизнес. А не то что он был сентиментален или свято чтил институт брака. В четверг его позвала мама. — Макото, Киеши-кун звонил, — сказала она, глядя на Ханамию слегка озабоченно. — Спрашивал, не будет ли у тебя сегодня или завтра времени, чтобы еще раз позаниматься с ним. — Не будет, — отрезал Ханамия. — Он уже всему научился, хватит с него. — Ему пошили костюм, — мягко сказала мама. — Было бы неплохо, если бы у Киеши-куна была возможность потанцевать в нем. Чтобы чувствовать себя уверенней. Ханамия едва не зашипел. — Все у него прекрасно получится, — проговорил он сквозь зубы. — Он талантливый. — Макото, — вздохнула мама, — я понимаю, что ты его не любишь, Казуя-кун рассказал мне… — Что-то он слишком много вертится вокруг тебя, — раздраженно перебил Ханамия. — Любовь у вас, что ли? Мама расхохоталась. — Макото! Прости, но я не в состоянии завести роман с твоим другом, это же все равно что с тобой, — она чмокнула его в макушку. — Казуя-кун просто очень общительный… иногда даже чересчур. — Мама, — Ханамия решил задать вопрос, который не оставлял его с тех пор, как об этом заговорил Хара, — а что ты собираешься делать с конторой? Из меня свадебный устроитель так себе… — Ну, — мама слегка погрустнела. — В самом крайнем случае, продам. Или найду кого-нибудь, кому можно передать. Или вдруг ты женишься на хорошей девушке, и она захочет вести дело. — Что значит «вдруг»? — сердито спросил Ханамия. Мама наморщила нос. — То, что не во «вдруг» я не верю. Киеши больше не объявился. Ни в четверг, ни в пятницу. Ханамия хотел пожать плечами. Ханамия хотел не думать об этом вообще. В пятницу, оставшись один в пустом темном зале, он включил песню, вырубил свет и долго стоял, опершись на швабру. Не хватало только станцевать с ней, как какой-нибудь долбанной Золушке. В субботу, одетый в белую форму, он торчал за длинным столом, служившим барной стойкой, под сводом белого шатра, и размышлял о человеческом идиотизме. Банкет предполагался в формате шведского стола — в основном потому, что официантов свадебный бюджет бы не выдержал, и Ханамия не мог перестать задаваться вопросом, почему нельзя было вообще обойтись без всего этого. Скромная церемония — и никаких трат. Он знал, что на это могла бы ответить мама — люди любят праздники. Этой любовью она зарабатывала им обоим на жизнь, и обычно страстное желание парочек потратить кучу денег никак Ханамию не расстраивало. Но конкретно этой свадьбы он предпочел бы не видеть, он хотел бы ничего о ней не знать. Я просто не желаю ему счастья, думал Ханамия. Никакой счастливой жизни до конца его дней. Никакой супруги — верного товарища со схожими интересами, никаких совместных походов на баскетбольные матчи, никаких троих детишек, которые, конечно же, все будут играть в баскетбол. Айда Рико не будет попрекать Киеши больной ногой, не будет его пилить, а готовить он небось и сам умеет, такие, как он, всегда умеют. Ему хотелось, как какой-нибудь Малефисенте, в тот момент, когда все будут говорить речи и поздравлять молодоженов, встать, взмахнуть волшебной палочкой и пожелать им несчастья до конца их дней. — И ведь даже никакой отравы в напитки не подсыпешь, — прозвучал над ухом фальшиво-сочувственный голос Хары. — Такая антиреклама Ханамии-сан. — Отвали, Хара, — сказал Ханамия. — Знаешь, в чем твоя проблема? — неожиданно серьезно спросил Хара. — Ты не используешь свой рот по назначению. Ханамия повернулся к нему всем телом. — Что? — Разговоры, — вмешался Ямазаки и, кажется, даже попытался закрыть Хару собой. — Он имеет в виду — разговоры с людьми. Словами через рот. — Разве у вас не саундчек? — спросил Ханамия. — Он, — кивнул Хара. — Сейчас пойдем. Просто… — И почему вы все время парочкой? — перебил Ханамия. — Вы что, сиамские близнецы, разделенные в детстве? Валите на сцену. Пит Бест и Стюарт Сатклифф долбанные. Кстати, Ямазаки. Ты знаешь, что Стюарт Сатклифф — это верный друг Джона Леннона, которого тот таскал с собой повсюду, и что Сатклифф играл на басу так отвратительно, что на концертах отворачивался от публики? Хара вздохнул и сказал каким-то незнакомым, словно бы посветлевшим голосом: — Вот умеешь ты, Ханамия… Ямазаки тоже вздохнул. Потом расправил плечи. — Я иногда поражаюсь, каким дураком вы меня считаете. Я вообще люблю Битлз, давно уже, лет с тринадцати. Но даже если бы не любил — я знаю, как пользоваться Википедией. — Он криво ухмыльнулся. — Купились, идиоты? Развернулся и пошел прочь. Хара, мгновение поколебавшись, кинулся за ним. Ханамии захотелось запустить им вслед парочкой бокалов — но посуда тоже стоила денег. Прошло около часа. Шатер был готов. В ведерках с сухим льдом остывало шампанское. Ханамия открыл бутылки с вином. Начали подтягиваться гости. Когда появились первые сейриновцы — это оказался Митобе с его верным котомордым приятелем — они присутствию Кирисаки нисколько не удивились. Ханамия задумался было над этим, но Сето, восставший ото сна за его спиной, сообщил: — Это Митобе Айде вашу контору сосватал. Парочка подошла к ним, и Сето сварганил им по коктейлю — с полгода назад он подрабатывал барменом и неплохо навострился. Он даже вступил с котомордым в разговор. Ханамия только молча кивнул Митобе и постарался не обращать на них внимание. Он даже нагадить на этой свадьбе никак не мог. Что за чертова жизнь… Шатер наполнялся народом. За чужими спинами Ханамия увидел маму — в струящемся нежно-розовом платье, — священника и смутно знакомую фигуристую блондинку в кораллово-алом. Он вдруг сообразил, что даже не в курсе, на каком этапе в очереди свадебных церемоний Киеши и Айды находится эта, лубочно-европейская. Будут ли они уже зарегистрированы официально? Предполагается ли традиционная часть? Ладно, плевать. Сегодня он раздаст им и их идиотам-гостям напитки, а потом все это закончится, и он навсегда забудет и эту свадьбу, и уроки танцев, и чертов недо-поцелуй. И никогда в жизни больше не будет слушать Ника Кейва. И Битлз тоже. Просто за компанию. Ханамия не вполне уловил, в какой момент атмосфера переменилась. Просто вдруг гудение гостей сошло на нет, нестройное бренчание музыкальных инструментов превратилось в музыку. Народ зашевелился, расступаясь. Священник взошел на возвышение, в первых рядах зрителей Ханамия увидел маму. Блондинка куда-то исчезла. Хара — он стоял на сцене, возведенной чуть в стороне, впереди остальных музыкантов — обернулся к группе и что-то сказал. Заиграл свадебный марш. На входе в шатер появились трое. Впереди шла Айда Рико — такая, что Ханамия судорожно заморгал, глядя на нее. Айда была одета не в платье, а в кипенно-белый брючный костюм. Улыбаясь одновременно дерзко и смущенно, она шла, прижимая к груди маленький букетик. В первых рядах Ханамия вдруг увидел немолодого мужика, в котором узнал Айду Кагетору — вид у него был растроганный и раздосадованный одновременно. Киеши и Хьюга шли следом за невестой — невестой ли? — оба с белыми розами в петлицах: у Хьюги выражение лица было в точности как у Айды-старшего, Киеши же улыбался до ушей. Ханамия опомнился только когда шампанское, которое он наливал в бокал, потекло по руке. Он в смятении оглянулся на Сето — и тот, слегка улыбаясь, передернул плечами. — Мы пытались тебе сказать. — Ты ничего не пытался! — Естественно, — Сето снова пожал плечами. — Я давно тебя знаю, с тобой же бесполезно говорить, если ты что-то втемяшил себе в голову. А Фурухаши просто нравится смотреть, как люди страдают. — Жених-то кто? — спросил Ханамия, потому что в смятении своем не знал, что еще спросить. — Или… невеста? Сето хмыкнул. — Сейчас увидишь. Троица остановилась у алтаря: Айда по центру, Хьюга и Киеши — за ее спиной. Музыка сменилась на «Here comes the bride» — Ханамия отметил, в легкой рок-обработке Хары она звучит даже небанально. По толпе прокатился дружный вздох. Невесту сопровождал не отец — толпа, так показалось Ханамии; на мгновение пришлось даже зажмуриться. В первую очередь он выцепил взглядом, конечно же, Имаеши, но кроме бывшей команды Тоо в полном составе, там, кажется, было все бывшее Поколение Чудес. Ханамия не видел только Куроко, но это ничего не значило. Невеста была наряжена в венок из белых цветов, короткую фату и кипящее кружевами платье цвета розового шампанского с таким декольте, что взгляды залипли у всех, не исключая Ханамии. Момои Сацуки подошла к алтарю, и Айда Рико протянула ей руку, глядя на нее с сияющей улыбкой. Ханамия посмотрел на Киеши — тот, сияя не хуже Рико, любовался девушками. Потом словно почуял взгляд Ханамии — обвел глазами шатер, увидел его. Улыбнулся. Ханамия зажмурился, потому что на мгновение ему стало страшно. Вот так вот. Ничего, оказывается, не заканчивается сегодня. Все только начинается. Он плохо отслеживал что церемонию, что последовавший за ней банкет. Машинально разливал напитки, дежурно улыбался, чем, кажется, слегка напугал Кагами. — Ну не смущай людей-то, — упрекнул его Сето — кажется, он едва сдерживал смех. — Хоть гадость какую-нибудь скажи. Фигуристая блондинка оказалась подружкой невесты. Вернее, Момои — Ханамия не был уверен до конца, кто из них с Айдой невеста. Когда к первому вальсу молодоженов присоединились остальные, Киеши танцевал с ней. Двигался он не идеально, отметил Ханамия, но вполне сносно. Тем более, блондинка тоже особенной грацией не отличалась. Два танца спустя Киеши направился к их «бару». Подобравшись, Ханамия следил, как он подходит, стремительно перебирал в голове затравки для разговора — и не находил подходящей. Почему мозг имеет привычку отказывать, когда он так нужен? Киеши, однако, дойти не успел — со сцены заговорил в микрофон Хара: — Доброго всем вечера! Мы надеемся, вы все приятно проводите время на свадьбе наших дорогих друзей Сацуки и Рико. Гости захлопали, Сето фыркнул. — Следующая композиция, которую мы бы хотели сыграть — это специальный заказ нашего особенно дорогого друга Теппея, который сегодня еще и шафер, один из двух! Best man as is! Похлопаем же ему! — Хара вытянул руку туда, где стоял Киеши, словно точно знал, где его искать. Киеши слегка кивнул, когда на него обратились все взгляды — по выражению его лица Ханамия понял, что ничего он Харе не заказывал. — Это вальс, дорогие друзья, и это очень особенный вальс! Дамы могут приглашать кавалеров или других дам, кавалеры могут приглашать дам или других кавалеров, не возбраняется ничего. — И добавил, сделав вид, что отстранился от микрофона: — На два голоса, Ямазаки. Ханамия резко выдохнул, когда заиграло вступление. Это было предсказуемо. — Пойдем? — предложил Киеши, протянув руку через стол. — По-моему, я не очень хорошо показал себя с Алекс. Уверен, с тобой получится лучше. Хара запел, к счастью, по-английски. Ханамия поднырнул под столом, выпрямился и принял руку Киеши. — Просто ты безнадежен, — сказал он. На них оборачивались, но Ханамии было абсолютно наплевать. Они кружились, рядом кружился кто-то еще. Киеши смотрел в его лицо пытливо, без улыбки. — Я пытался тебе сказать. — С чего их проперло жениться? — спросил Ханамия, решив проигнорировать сообщение. Понятно, что пытался. Все пытались. — Они любят друг друга, — Киеши слегка улыбнулся. — И хотели красивую церемонию. Девушки же. Они замолчали оба. Хара и Ямазаки завывали на два голоса: «Ла-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-ли», люди кружились в вальсе, кто-то — в простом медляке. Ханамии хотелось что-то сказать, но он даже не был уверен, чего хочет — то ли разрушить тонкое, звенящее, протянувшееся между ними, то ли поддержать. — Как ты мог подумать, что я собираюсь жениться на Рико? — спросил вдруг Киеши, и Ханамия, посмотрев ему в лицо, увидел, что он широко улыбается. — Когда я выбирал простые пути, Ханамия? — Еще скажи, что ты в меня влюблен с первого матча, — буркнул Ханамия. — Нет, — качнул головой Киеши, не сводя с него взгляда. — Но ты ведь должен бы знать меня, а? Откуда бы, подумал Ханамия. А потом понял — да. Должен. Это было несложно, потому что Киеши был такой же, как он — только наоборот. Они зацепились друг за друга, и это должно было закончиться или враждой насмерть — или вот так. — Во всем этом мире мне не найти той, что сравнится с тобой, — вдруг сказал Киеши над его ухом — и вздохнул. — Ханамия… Они остановились. Музыка кончилась. — Пойдем? — спросил Киеши. И, не дожидаясь ответа, повел Ханамию в сторону выхода. Никто не обратил на них внимания, а если и обратил, то Ханамия ничего об этом не знал. Снаружи стемнело, в звонкой жаре, накрывшей парк, трещали цикады. Они вышли за пределы светлого круга, что давали лампы, просвечивающие сквозь стенки шатра, в темноту, под раскидистые ветви платана. Ханамия прислонился к стволу, глядя на Киеши снизу вверх. — Ножа нет? — спросил Киеши, улыбаясь. — Не взял, — качнул головой Ханамия и криво ухмыльнулся. Тогда Киеши наклонился и поцеловал его. Шатер взорвался грохотом ударных — похоже, Хара решил перейти на задорную музыку. Впрочем, Ханамии было все равно. В ушах по-прежнему звучал вальс. Киеши целовал его. Где-то в небе кружила птица. — Знаешь, у каждой приличной парочки должна быть романтическая мелодия. Своя песня, — сказал Сето. — Но про Ханамию я всегда думал, что у него не будет ни парочки, ни песни. Это же Ханамия, в конце концов. Однако если так подумать, песня о том, как девица зарезала парня и скинула его тело в колодец — это же идеальный для него вариант. Митобе выразительно посмотрел на него в ответ. Коганей немедленно перевел: — Он говорит, что вы из Кирисаки Дайичи все чокнутые. — Когда он без тебя, — сообщил Сето, — общаться с ним гораздо приятнее. Не хочешь пойти половить букет? С подиума, на котором во время церемонии стоял священник, невесты бросали букет. Сцепившись левыми руками, в правых они держали цветы и, кажется, препирались. — Ставлю на Алекс-сан, — сказал Коганей, блестя глазами. — Она же, как-никак, в баскетбол играла! За спиной Сето возник Хара. — Вот из Ханамии был бы хреновый устроитель свадеб, а из Киеши, мне кажется, хороший получится, — сообщил он некстати. — А где Ямазаки? — спросил Сето. Хара огляделся недоуменно. — Черт его знает. Потерялся. Раздался девичий визг. Потом дружный хохот. Потом ругань. Сето и Хара синхронно обернулись. К ним шел Ямазаки, сжимающий в руках букет розовых роз. Цветом лица он был примерно такой же. — Ну блин, летит в меня что-то, я ловлю! — рыкнул он. — Это привычка! — Ты не волнуйся, — спокойно сказал Сето. — Ханамия-сан, я уверен, сделает тебе скидку. — Давай сбросим его в колодец? — предложил Ямазаки Харе, и тот расхохотался, и смеялся так долго и так заразительно, что Ямазаки и Сето не оставалось ничего другого, кроме как засмеяться вместе с ним.