Ecstasy

      Глотка Чуи напоминала просто тлеющий уголь. Каждый удар его сердца болезненно бил по груди, отчего хотелось блевать.       Больной, истощенный, потерянный. Наносящий отчаянные удары по боксерской груше. Его суставы горели. Он был слеп от ненависти, гнева, агонии. Если он прекратит совершать эти действия, то может просто сойти с ума.       Глупый. Глупый. Глупый. Каждый удар звучал как неистовый крик, что мучает тело и, даже более того, его душу.       Его разум попал в водоворот опасных улыбок, забинтованных рук и сладких шоколадных глаз.       Сладких. Но таких горьких.       Однако он пристрастился к этому, пристрастился к болезненным прикосновениям Дазая, его садистскому способу любить. Он совершенно устал, но приноровился держать маску.       Он хотел его улыбку, его запах, его смех.       Это была чистейшая и неоспоримая правда.       Бледный, тошнотворный, чувствующий отвращение.       Он чувствовал этот ничтожный заряд страха, поднимающийся по его горлу и застрявший где-то посреди своего пути. Легкие в безнадежном состоянии, он не мог дышать.       Больно. Больно. Принадлежать Дазаю больно.       Совершенно не так, как получить выстрел прямо в колено, не не так, как потерять руку или ухо. Эта боль была одинаково сильной, грубой, удушающей.       Она пришла изнутри, а затем и снаружи. Резала, рвала, избивала кулаками, не обращая внимания на крики. Он ударял с силой в грудь снова и снова.       Почему ты оставил меня? Что я сделал, чем заслужил это?       Боли любви Дазая было больше, чем Чуя мог вынести. Его руки были в крови, он ощущал борьбу бабочек в животе.       Один, два, три удара по собственной груди до тех пор, пока боль не становилась невыносимой. Он продолжал. Бесчувственная маска Дазая все также сохранялась в его сознании. Такая безжалостная, такая холодная.       «Я покидаю мафию, Чуя» — голос был так же холоден, как и его владелец.       Тот же голос, что произносил так много раз, что он его любит, сломал его такими кровоточащими словами.       Устои Чуи были уничтожены, умирающие в отчаянной тишине. Часть его сердца разрушилась.       И Чуя принял это. Расправил плечи перед миром, когда собственный мир сгорал внутри него. Один сильный удар по груди.       Ему следовало кричать, плакать, словно маленький ребенок. Ему следовало настаивать чуть больше. Просто чуть настырнее.       Трус.       Слабак, неженка, кретин, трус.       Его сердце, кажется, повсюду. На лице читался гнев. У него кружилась голова, и это было похоже на экстази. Любовь к Дазаю заставляла его сходить с ума.       Он находился в осознанном кошмаре, от которого не мог проснуться. Он был под наркотиками, опьяненный смертельными поцелуями Дазая, под действием его эфемерных ласк.       Он не мог ничего с этим поделать, и это убивало его. Кусочек за кусочком, клетку за клеткой. Но все, о чем он был способен думать, — это Дазай.       Дазай. Дазай. Дазай. Я так устал. Пожалуйста, позволь мне дышать.       Чуя кричал снова и громко. Его горло невозможно болит, тело ломит, его сознание все больше корчится в муках. Слезы капали из его воспаленных глаз.       «Давай сбежим, Дазай. Давай убежим вместе на край Земли. Мафия не найдет нас...»       «Ты такой мечтатель» — суицидник засмеялся, отворачиваясь.       Чуя Накахара боролся с самим собой в битве между гордостью и ненавистью, любовью и гневом.       Я все еще хочу увидеть тебя, Дазай Осаму.       Он любил его. Он любил его в сладком неведении. Безнадежно любил. Его сердце грозилось выпрыгнуть из груди.       Любить Дазая походило на то, словно ты поднимаешься вверх, а потом падаешь и разбиваешься на миллионы частиц много раз в течение одного дня. Походило на кровопускание и смерть, подъем и снова падение.       Гравитационный манипулятор сдался. Исполнитель Мафии сдался. Неожиданно остановился, сжав зубы, и мир покачнулся.       Он уставился в пол на несколько секунд, замерев. Колени подогнулись, и он встретился с холодным полом.       Я все так же хочу увидеть тебя. Так, так чертовски сильно, Дазай.       Слезы мешались с потом и как одно скользили к подбородку. Он пробовал горький вкус своей испорченной печали.       Чуя принадлежал ему.       Не имеет значения, как много он будет кричать и плакать, стоя на коленях.       Не имеет значения, как часто его руки будут кровоточить.       Не имеют значения мольбы на коленях.       Гравитационный манипулятор или нет. Исполнитель Мафии или нет. Он всегда болезненно принадлежит Дазаю.