Весенняя буря

Чжунхон явился всего лишь через три часа — Ёнгук даже успел немного подремать. Он был без макияжа, красивый, совсем взрослый и чужой. А на голове у него — Ёнгук даже моргнул, чтобы убедиться, что ему не мерещится, — была старая кепка, которую Ёнгук подарил ему на день рождения шесть лет назад. Поначалу Чжунхон, видимо, не разглядел лицо Ёнгука из-под капюшона, потому что спросил по-английски: — Эй, ты! Ты что здесь делаешь? Ёнгук поднял голову. Чжунхон застыл. Затем неловко переступил на месте, споткнулся об ничто и едва не упал, но вовремя разобрался в своих ногах. А они, казалось, были еще длиннее прежнего. Просто бесконечные. — Хён? — спросил он неестественно высоким голосом. — Ты что… ты как здесь оказался? Ёнгук все еще был для него "хёном". Значит, не все было потеряно! Ёнгук приободрился. — Вот… отпуск взял. Решил съездить в Штаты, посмотреть Нью-Йорк… с тобой повидаться. Если не возражаешь. Чжунхон молчал — как Ёнгуку показалось, очень долго. Затем сказал: — Не возражаю. И принялся открывать дверь. Ёнгуку, наверное, надо было встать, но он все глядел на Чжунхона и не мог наглядеться. На шее у того поблескивала цепочка из белого золота — Ёнгук долго приглядывался и в конце концов все же решил, что это та самая, его подарок после их первой дурацкой ссоры. — Заходи, — сказал Чжунхон и распахнул дверь, пропустив Ёнгука вперед. Дождался, пока тот пройдет вглубь, зашел сам и тщательно запер дверь — будто боялся, что Ёнгук сбежит. Квартира Чжунхона оказалась почти голой, с минимумом простой, неброской мебели. Студия: панорамное окно, две белые стены и одна акцентная, кирпичная. Шкаф, стол со стулом, заваленным одеждой, кровать, небольшая плита и раковина, всё. На столе стояли три фотографии в рамочках. На одной семейство Чхве, на второй вся прежняя Чжунхонова компания в сборе — улыбающийся Ёнджэ, смешно жмурящийся Дэхён, красивый ухоженный Химчан, Чоноп с непроницаемым лицом и сам Чжунхон с указательным и большим пальцами, раздвинутыми под подбородком буквой L. А на третьей фотографии Чжунхон был с красивым белым парнем, чем-то отдаленно похожим на Джастина Бибера. Парень Ёнгуку сразу не понравился: уж слишком собственнически обнимал Чжунхона. Ёнгук задержал взгляд на этой третьей фотографии, и Чжунхон порозовел. — Это мне… подарили, — зачем-то принялся оправдываться он. — Я же не мог ее выбросить. Ёнгук был на этот счет другого мнения, но он уже давно потерял право чего-то требовать от Чжунхона, поэтому промолчал. Впрочем, Чжунхон сам суетливо положил фотографию на стол лицевой стороной книзу, и в душе у Ёнгука зашевелилась робкая надежда непонятно на что. Наверное, это и был тот самый парень, с которым Чжунхон встречался, когда снимался в клипе у Гаги. Всеведущий Мэсло нехотя рассказал Ёнгуку, что они разошлись после года отношений, и с тех пор у Чжунхона были только недолгие интрижки и встречи на одну ночь. Ёнгук и сам не знал, зачем с упорством мазохиста выспрашивал все это. Ему просто нужно было знать о Чжунхоне все — включая количество его любовников. Но если Чжунхон до сих пор держал на столе их совместное фото… возможно ли, что все было серьезнее, чем думал Ёнгук? Одна мысль об этом была невыносима. Наверное, Ёнгук все еще считал Чжунхона своим, несмотря на собственные романы. Наверное, это было нечестно. Ёнгук скованно прошел внутрь и, оглядевшись, сел на кровать: больше было просто некуда. Чжунхон покраснел, кашлянул и остался стоять у стола. — Как ты… — Как у тебя… Они заговорили одновременно, переглянулись и расхохотались. И говорить, будто по волшебству, вновь стало легко — как четыре года назад, когда они, казалось, могли читать мысли друг друга. — Ты какими судьбами здесь? — отсмеявшись, спросил Чжунхон, и Ёнгук честно ответил: — Тебя повидать прилетел. Вновь повисла тишина. Чжунхон прятал глаза и кусал губы. Ёнгук поднялся, подошел к нему и осторожно обнял, почти опасаясь, что его оттолкнут. Чжунхон стоял столбом, застыв в его объятиях. Затем вдруг расслабился и подался навстречу. Он, казалось, еще немного подрос — кончик его носа утыкался Ёнгуку в лоб, — и пахло от него знакомо, тем самым парфюмом. Ёнгук прижал его к себе что было мочи. Странное это было ощущение — будто он только сейчас, впервые за четыре года, смог вздохнуть свободно. Они проболтали до поздней ночи, забыв о сне и еде. Ёнгук снова устроился на кровати, а Чжунхон — на полу между ног Ёнгука, как любил, бывало, сидеть раньше. Они говорили обо всем на свете, старательно обходя только тему своих романов. Чжунхон, как выяснилось, тоже следил за его жизнью и творчеством — кажется, через того же вездесущего Мэсло. Ёнгук, перебирая его волосы, спросил: — И как тебе мои последние альбомы? Поначалу Чжунхон ничего не ответил. Ёнгук видел только его макушку, непривычно черную. Затем Чжунхон обернулся и, глядя ему в глаза, спросил: — Ты счастлив, хён? Кому-то этот вопрос мог бы показаться странным, но Чжунхон всегда понимал Ёнгука лучше других. Ёнгук помолчал, задумавшись. Затем потянул за прядку на затылке у Чжунхона и спросил: — А ты? Чжунхон дернул плечом и ничего не ответил. Незачем было отвечать — слишком хорошо они знали друг друга. В конце концов Чжунхон неловко поднялся и, потирая затекший зад, позвонил в службу доставки пиццы. — Через двадцать минут привезут, — пообещал он, положив трубку. — Сюда быстро доставляют. Ёнгук отчаянно зевнул. Чжунхон потоптался и спросил: — А ты… где собираешься ночевать? А вот об этом-то Ёнгук и не подумал. Должно быть, это отразилось у него на лице, потому что Чжунхон несмело спросил: — Может, переночуешь у меня? Ёнгука будто опалило жаром. В квартире-студии Чжунхона была только одна кровать, а это значило, что… — У меня надувной матрас есть! Он нормальный, честно. Ну, может, немного сдувается за ночь, но совсем чуть-чуть! — Чжунхон тут же принялся рыться в шкафу в поисках матраса — только задница наружу торчала. Ёнгук едва сумел сдержать разочарованный вздох. Привезли пиццу — Ёнгук был не любитель западной кухни, но с голоду сгодилась и она. Объевшись, Ёнгук едва дополз до матраса и рухнул на него лицом вниз. Заснул он практически мгновенно, будто кто-то нажал переключатель. Сквозь дрему он успел почувствовать только, как знакомые руки накрыли его одеялом. Проснувшись, Ёнгук обнаружил, что лежит на чем-то очень жестком. Нос его болезненно расплющился об это жесткое, которое при ближайшем рассмотрении оказалось полом квартиры. Ёнгук точно помнил, что, когда он засыпал, пол был от него сантиметров на тридцать дальше. Он пригляделся и заметил, что лежит не прямо на полу, а на какой-то большой черной тряпке. Чжунхон в кровати завозился, сладко зевнул и потянулся — всем телом, выгибаясь и ерзая под одеялом. Проморгался, завидел Ёнгука и заулыбался было, но почти сразу сказал: — Ой. Спрыгнул с кровати, подбежал и зачем-то принялся вытаскивать из-под Ёнгука странную тряпку. Ёнгук непонимающе, но покорно откатился в сторону — у него все тело болело, видимо, от спанья на жестком. Чжунхон повертел край тряпки в руках и горестно сказал: — Кажется, трындец матрасу. А я-то думал, он еще нормальный. Только сейчас Ёнгук понял, что непонятная тряпка и была его матрасом. Он тоже потянулся и хрустнул позвоночником. — У меня все болит, — сказал он. — Чур я первый в душ, как пострадавший. Чжунхон всегда ломился в душ первым, но на этот раз он не стал протестовать и даже добыл Ёнгуку из шкафа полотенца. Последнее, что увидел Ёнгук, закрывая за собой дверь в душ, — Чжунхона, который бродил вокруг злополучного матраса и гипнотизировал его взглядом. На завтрак его ждали остатки пиццы. Желудок Ёнгука был не рад, но бодрый Чжунхон все стрескал и потащил его на экскурсию по Нью-Йорку. Они поглазели на Статую Свободы, причем глазел больше Чжунхон, хотя наверняка видел ее не в первый раз. Ёнгука она тоже впечатлила, но Чжунхон, встрепанный от ветра, с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, притягивал его взгляд как магнит. Сколько раз Ёнгук видел его таким, а до сих пор не нагляделся. Чжунхон тащил его на Бруклинский мост, но Ёнгук настоял на том, чтобы сперва побывать в Башне Свободы, воздвигнутой на месте разрушенных Башен-близнецов. Они постояли, глядя на серебряные струи воды, омывавшие зеркальные стены мемориальных бассейнов и утекавшие в черную бездну. Эти струи так ярко сверкали на солнце, так свежо дышали влагой, и так странно было видеть рядом с этим живым хрусталем строгие черные буквы, складывавшиеся в имена погибших. Они шли по бронзе внешних стен бассейнов, имя за именем, ряд за рядом, и все не кончались, и так весело журчала вода, и так черно было дно этих бассейнов, на месте которых когда-то рухнули две башни, унеся жизни почти трех тысяч человек. Ёнгук долго стоял над этими бассейнами, гладя холодную бронзу с именами ушедших людей. Чжунхон рядом притих, молчал и глядел куда-то вдаль. Потом они встряхнулись и побрели к Бруклинскому мосту — сначала медленно, затем ускоряя шаг. Чжунхон повеселел и заулыбался. Ёнгук сначала думал было не спрашивать, но затем не удержался и все же поинтересовался: — Ну как, пускают на Бруклинском мосту делать селки с башен? Чжунхон, кажется, сначала не понял, о чем он говорит, но затем вспомнил, и его улыбка немного потускнела. — Не знаю, хён, — сказал он тихо. — Я не проверял. — Ты же хотел… — Ага. Хотел… Вместе с тобой, — Чжунхон искоса поглядел на него. — Я вообще мало по Нью-Йорку гулял, почти и не видел его. Работа, работа… Спасибо, что вытащил меня. Ёнгук, подумав, приобнял его за плечо, и Чжунхон привычно прижался к нему боком. Все чаще Ёнгуку казалось, что и не было этих четырех пустых, бесконечных лет между ними. Внешне Чжунхон заметно изменился, но внутри он оставался тем самым смешным ребенком, без которого Ёнгук раньше жизни не мыслил. И сейчас не хотелось думать о том, что обратный рейс у Ёнгука всего лишь через неделю. На Бруклинском мосту, как выяснилось, ожидаемо запрещено было фотографироваться на опорах, а сам мост вблизи выглядел предсказуемо скучно. Ёнгук с Чжунхоном пощелкали друг друга и, уставшие и довольные, побрели в сторону Эмпайр-стейт-билдинг. Добрались туда, заплатили за вход на смотровую площадку, поглазели на Нью-Йорк. От четырехсотметровой пропасти их отгораживали крепкие металлические решетки, но от взгляда вниз все равно противно сосало под ложечкой. Ёнгук машинально обнял Чжунхона за талию, привлекая к себе. Затем вспомнил, что они вообще-то на людях. Затем — что он давно не имеет права так касаться Чжунхона. Но никто на них не глазел, хотя на Западе такие нежности между двумя мужчинами, кажется, вовсе не были просто проявлением близкой дружбы, как в Корее. А Чжунхон не пытался отстраниться — доверчиво прислонился и затих в его объятиях, теплый и высоченный, загораживая Ёнгуку вид. Его прикосновение развеяло панику, уже начавшую подниматься внутри Ёнгука, и тот принялся глядеть на залитый солнцем каменный лес c одиноким огромным прямоугольным лоскутом зелени, странно не вязавшимся с окружавшими его небоскребами. Перекусив в корейском ресторане неподалеку от Эмпайр-стейт-билдинг, они не спеша пошли к метро. До Центрального парка нужно было ехать около получаса — они устало попадали на сиденье вагона, и Чжунхон мгновенно задремал, привалившись к плечу Ёнгука щекой. Тот молча улыбался, боясь пошевелиться. По Центральному парку они гуляли до темноты, держась за руки. Оно как-то само получилось — их ладони потянулись навстречу друг другу, привычно переплелись пальцами. Чжунхон будто и не заметил, а Ёнгук не решился ничего сказать. Когда сгустились сумерки, один за другим начали зажигаться фонари. Небоскребы, облитые огнями, отражались в темной воде эфемерным зазеркальным королевством. Стало прохладно, и Чжунхон зябко передернул плечами. Ёнгук снял куртку и набросил ему на плечи еще прежде, чем сообразил, что делает. Чжунхон вздохнул и обернулся к нему. В глазах у него мерцали огни Нью-Йорка. — Зайдем куда-нибудь перекусить? — спросил он. За полдня они проголодались как волки и завернули в первый попавшийся макдональдс. Набрали гору еды и всю ее умяли, кидались картошкой фри, хохотали и кормили друг друга с рук. Поймали такси и неэлегантно рухнули внутрь, объевшиеся, разморенные и довольные. Кое-как растолковали таксисту, куда им нужно, — от усталости и плотно набитого живота английский Чжунхона стремительно ухудшился, — доехали домой и поднялись, стараясь никого не перебудить. Чжунхон долго тыкал ключом в замочную скважину и все никак не мог попасть, так что в конце концов Ёнгук сжалился и отобрал у него злосчастную связку. Открыл сам, попав с первого раза, и они ввалились в квартиру, едва не столкнувшись лбами, что вызвало очередной взрыв хохота. Ёнгук нечаянно наступил Чжунхону на ногу и повернул голову, чтобы извиниться, — и его губы мазнули по гладкой щеке. Чжунхон пах точно так же, как шесть лет назад. Та же свежая цветочная туалетная вода, та же удивительная смесь крепкого мускусного и по-детски сладковатого ароматов. Полыхнуло, коротнуло, и Ёнгук рванулся, не соображая, что делает. Упал в Чжунхона, как в море, жадно припав к его губам, зарывшись одной ладонью в его волосы, такие мягкие, второй — обхватив за талию. Разум отказал напрочь, лишь спустя минуту-другую Ёнгук сообразил, что Чжунхон мог быть и против. Но Чжунхон не был против. Он застонал в поцелуй и прильнул еще ближе, его руки лихорадочно шарили по телу Ёнгука, неуклюже сдирая одежду. Самый желанный. Единственный. Самый нужный человек на свете. Самая большая ошибка Ёнгука.