Бесконечное разнообразие однообразного смысла равенства

***

Последнее, что я помню — хруст. Алое пятно, расползающееся в стороны. Я сожалела… о чем-то. Да. Точно, я сожалела. Боли совсем не было, будто и не мои кости только что хрустели под колесами грузовика. «Если тебя размазало по асфальту — постарайся это принять.» — всплыла в голове фраза откуда-то. Странная. Моя прошлая жизнь не была яркой. Только волосы вились задорными кольцами, да книги мелькали. Вот, мне десять — я чувствую ветер, толкающийся в мои маленькие ладошки. Пока еще длинные темно-каштановые волосы заплетены в две тонкие косы с огромными белыми бантами.

***

Мне десять. Жизнь моя медленно теряет ясную четкость, но очки я не ношу. Учителя не верят, что мне не видно с моей третьей парты и успеваемость стремительно падает ниже плинтуса. Я перевожу взгляд серых своих глаз с искаженного досадой лица учителя вниз, туда,  где на парте лежит учебник. Обложка у него ярко-красная с серыми вставками. Рядом — смятый тетрадный лист. На нем еще двумя минутами ранее я выводила лицо черной гелиевой ручкой. Мне нравится рисовать и не нравится, когда кричат. «Да слушаешь ли ты меня вообще?!» Я отвечаю: «нет.» И он кричит снова. Мне десять. Я ловлю ветер пальцами и мечтаю уметь летать.

***

Рыжеволосая меланхолично провожает взглядом проносящиеся назад фонарные столбы, деревья, людей, дома. Ей хочется спать и глаза закрываются будто кто-то ласково подтолкнул ее веки. Рыжеволосой снится: она обнажена и стоит на песке. Рядом шумит непокорное море. Сколько хватает глаз — все размыто белесым туманом. Морские соленые брызги колят ее кожу, а волны вздымаются выше и выше, стремясь захлестнуть тоненькую фигурку на берегу. Девушке не страшно. Она смотрит почти спокойно. Где-то, в глубине черных ее рубинов живет восторг. Волна обнимает ее тонкое тело, вертит, отбрасывает, как куклу. Она встает. Ее имя касается слуха взволнованным, глубоким голосом. «Вилл.» — тучи сгущаются над головой, так низко, что, кажется, если протянешь руку, то она завязнет в  сине-серой грозовой громаде. Дождь падает вниз, очерчивая лицо, смешиваясь с соленой морской водой. Как избавление. Как бальзам. «Вилл.» — упругие косые струи ледяного дождя безжалостно хлестнули ее по лицу, заставили опустить голову и обхватить себя за плечи. Теперь ей холодно. Молнии расчерчивают почерневшее небо. Гром звучит, кажется, внутри ее головы. Как колокол. Как знаменье. «Вилл!» — волна, громадная, сине-стальная, пенная смерть поднимается совсем рядом, по правую руку. Она падает, закрывая руками голову, падает, ссаживая колени о мокрый и твердый песок. Волна захлестывает ее, влачит, крутит. Как неизбежность. Как рок. Ее коротко трясут за плечо.  — Вилл, ты кричала во сне, что?.. — Сьюзан… нет, мама с тревогой заглядывает ей в лицо. Вильгельмина мягко улыбается ей, стирая со лба пот украдкой. — Ничего. Все в абсолютном порядке… мам. Сьюзан Вандом скептически хмыкает, но пожимает плечами.  — Мы приехали, кстати. Удачи, мой милый маленький Хрусик-Шмусик-Мусипусик. Рыжеволосая спокойно целует ее в щеку, подхватывает рюкзак и вылезает из машины. На улице дождь и Вилл натягивает глубокий капюшон. Мать еще раз желает ей удачи и уезжает. Ее синяя аккуратная машина еще пару минут видна в городском автомобильном потоке, но потом Вандом не удается рассмотреть даже знакомый синий силуэт. Рыжеволосая поправляет на плече сумку и быстрым шагом пересекает широкий двор Хиттерфильдской школы.

***

      Мне пятнадцать. Длинная челка закрывает мое лицо так же надежно, как могла бы закрыть его маска. Мне более не мечтается о полетах. Лучше всего — тишина, книги, теплая постель.       Я много сплю.       Я обрезала волосы. Криво и косо.       Пару лет назад я умерла, но потом почему-то встала. Начала снова дышать. Теперь вот — собираю себя как паззл. Притворяюсь живой и максимально здоровой.       Мне пятнадцать. Мне кажется — под моей кожей копошатся гнилостные черви. Мне кажется все они, те, кто окружают меня сейчас, видят их. Видят трещины в том стекле, что отражает их эмоции. В том стекле, что защищает меня.       Мне пятнадцать. Мне не страшно и вовсе не одиноко. Я умею лгать и себе я лгу лучше всего. Я путаюсь в паутине собственной и чужой лжи, в странных мыслях. Я сижу на пепелище.       Мне пятнадцать. Я бесконечно рисую лица, все лучше и лучше лгу. Я прячусь за книгой, как за щитом и стараюсь не думать.

***

      У мулатки, которую Вилл встретила на лестнице, были разноцветные бусины в волосах и ярко-оранжевая одежда. Тарани. Имя, должно быть, красивое. Рыжеволосая не разбиралась в именах. Ей нравились покороче. Чем имя короче, тем лучше. Собственное ей нравилось, оно сокращалось довольно коротко. Вилл. Забавно.       Люди здесь не были враждебны к рыжеволосой. Она улыбалась им и получала улыбку в ответ. Тарани была так же новенькой, забавно вдвойне.       На перемене Вилл со вздохом подумала, что не отказалась бы порисовать вместо того, чтобы слушать лекции. Тарани стояла рядом и от ее плеча шел едва уловимый жар. Впятером они спустились по лестнице и вышли во двор.       Люди здесь были… дружелюбны.       Ее звали Ирма Лэр, и она жестикулировала так ожесточенно, будто желала смять воздух вокруг себя и запустить собеседнику в лицо. Нежную округлую фигуру мисс Лэр подчеркивала длинная синяя юбка и вязанный свитер теплого тона. Глаза Ирмы сверкали на ее живом, подвижном лице.       Собеседницей мисс Лэр была высокая светловолосая девушка, улыбавшаяся снисходительно и остро. Ее звали Корнелия Хейл, все, что она делала, она делала с достоинством. От Корнелии Хейл исходил ненавязчивый цветочный аромат, а волосы ее сверкающим гладким водопадом спускались на плечи.       Вилл подумала о том, что маленькая, воздушная и подвижная китаянка, заведшая с Вандом вначале неспешный разговор о живописи, тараторила все больше, и их маленький диалог грозился превратиться в монолог. Не то, чтобы Вилл возражала. Она не была многословной или эмоциональной. Она просто — была. Хай Лин как раз увлеченно рисовала что-то на руке, как пример, когда к их маленькой компании, расположившейся на скамье под деревом во дворе школы присоединилась еще одна персона.       Эта девушка была хрупкой. Две тонкие, растрепанные косы спускались на плечи, покачиваясь при ходьбе. Она чуть сутулилась, опускала голову и смотрела немного исподлобья, будто страшилась чего-то. Шелестела трава, скидывая под властью ветра последние капли кончившегося дождя. Шелестела крона раскидистого клена, под которым они сидели. Шелестел ее голос. Элион.

***