so tired

no more struggle no more energy no more patient

Это скорбное лицо со сведенными бровями — Юра морщится, — эти блестящие глаза без тени искренности в ледяных прожилках. Виктор, будто бы в самом деле жалея о чем-то, протирает коленями лакированный пол зала. Фигуры в зеркалах выглядят до приторного драматично: покорно ластящаяся — Виктора, до едва слышного звона вытянутой струны напряжённая — его. Прямая осанка, чуть вытянутые ледяные кончики своих пальцев в чужих, нестерпимо горячих, руках. — Прости, — выдыхает в тыльную сторону ладони, — Прости меня, — сдавливает бьющуюся венку на тонком обветренном запястье. Сценка в ТЮЗе. «Лишь бы только Мальвина, Лишь бы только Мальвина, Лишь бы только Мальвина Обожала меня одного». — Прекрати, — сухие губы напоследок мажут по костяшкам, — Хватит. Юра прижимает руку к груди, как ошпаренную, почти баюкает, будто правда больно. Не руке, конечно. — Тебе не нужно моё прощение, — и Виктор тут же, будто бы по чьей-то (хорошо выученной) команде, стыдливо опускает голову. Разумеется, он даже не представляет, что такое «стыдно». — Как ты, блять, не понимаешь? — на бледном не по-мальчишечьи красивом лице быстро пробегает гримаса отвращения. Так смотрят на жвачку, неприятно и жутко не вовремя прилипшую к идеально чистому лакированному ботинку. Юра не любит официальные костюмы, а Никифорова — ненавидит. От него за версту несёт приторной услужливостью, эту вежливую, будто извиняющуюся, улыбку сложно с чем-то спутать. Юра сильно закусывает губу, но слова вырываются сами: — Ты только делаешь всем больно, — Плисецкий зло сверкает глазами, сжимая кулаки до побелевших костяшек и непроизвольной судорожной дрожи во всем звеняще-хрупком теле. — Даёшь надежду, а затем с улыбкой ломаешь все, чего касаешься. Злой шепот переходит в шипение, Юра — в нужную кондицию, Виктор молчит. Ни единого проблеска осознания в пустом сером взгляде. — Красивая лживая картинка, — ещё пару нетвердых шажков назад, — И я поверил в неё. — дыхание перехватывает, Юра решительно не замечает тяжелый ком в горле и горечь обиды на кончике языка. — Другие тоже поверят. Тебе не составит труда обольстить любого. И, я знаю, за тобой не заржавеет. Слова раздаются эхом в большом зале, надсадным звоном о стенки собственной черепной коробки. Там же, что примечательно, ни намека на чувство отмщения, ни намека на облегчение от сказанной вслух ядовитой правды. Ядовитой, наверное, в одну сторону. Виктор коротко дергает затекшими плечами, Юра давит непрошенную истерику в зародыше. Уверенно отсчитывает шаги назад, к выходу. Один. Два. Три. Четыре, пять, шесть. Семьвосемьдевятьдесять. Он не успевает, совсем не успевает сказать самое важное. Замирает у выхода, а шум бьющегося сердца всё мешает связать в предложения слова, что крутятся на языке последние несколько лет. — Но не пытайся обмануть меня снова. Мне нет дела до твоих гнилых сделок с совестью. Кажется, он не узнаёт свой голос, ровный и спокойной. Кажется, Виктор тоже его не узнаёт. Кажется, они никогда друг друга не знали.