Короли и полководцы

— Не пойму, почему это у них все так странно всегда случается… — недоумевал Майтимо. — Что именно «это»? — спросил Финьо. Они лежали на диване в рабочем кабинете старшего феаноринга. — Ну, мы с тобой, — он помолчал. — И наши чувства друг к другу. Ведь вот просто же все — есть ты и есть я. И мы просто вместе… — А что странного-то? — уточнил Астальдо. — Да все: первый поцелуй будто случайный, первый раз распишут в деталях… И про дрожь во всем теле не забудут, и про розовое масло… А взгляды? То голодные исподтишка, то стыдливые какие-то (и когда это я стыдился вообще?!)… — Майтимо замолк. — Сейчас стыдишься! — весело засмеялся Финьо. — Ну, ответь мне, — не унимался кузен, — почему надо обязательно изображать какие-то странности или драму? Тангородрим этот морготов, слезы, раны, зверскую боль… А не Тангородрим, так Хитлум, а не его, так вообще на Анфауглит где-нибудь посреди поля битвы, чуть не на глазах у свиты… — он закусил губу. — А эти «первые разы»? — Цветочки, бабочки, распустившиеся кусты шиповника… Что за дичь?! — допытывался Нельо. — А ты как хотел? По-другому никак, — Финьо улегся поудобнее на спину, заложив ладони за края диванной подушки и мечтательно поглядел в темноту потолка. — Мы же короли и полководцы, великие мужи своего народа, его хранители! Наша суровая жизнь — сплошная драма и ангст! А слэш (то есть, прости, наши с тобой отношения) в ней как будто лишь тайная запретная отдушина, на краткий миг позволяющая нам глотнуть свежего воздуха, не отравленного орочьим смрадом и дымом походных костров. Наши души искалечены (твоя сильнее, плюс инвалидность!), а тела не вольны делать то, чего им хочется больше всего на свете — сливаться воедино в порыве жаркой всепоглощающей страсти, на волосок от смерти, сжигая в пепел сердца… — Прекрати! — завопил Нельо, хватаясь за голову. — Ты сейчас как эти разговариваешь! Сам-то слышишь, что несешь?! Каким-таким смрадом?! У меня в комнате, ты знаешь, всегда пылью книжной пахнет и еще немного лавандой… из шкафа, — он опустил взгляд. Фингон повернул голову к лежавшему справа от него на удобном широком диване Маэдросу и снисходительно улыбнулся. — Да-а-а, — протянул Финьо, — Пыль веков на нашем с тобой пейринге… — Это почему же? — ехидно прищурившись, посмотрел на него Нельо. — Руссингон жив! — и он потянулся к кузену, чтобы заключить в объятия. — Руссингон! — звучно повторил его возлюбленный. — А почему не Финдитимо или Нельяфинде, или Майгон? Нельо скрутило от хохота. — Ах-ах-ах! Ты серьезно сейчас?! — наконец, смог вымолвить старший феаноринг. — Почти, — лукаво прищурился нолфинг, освобождаясь и перекатываясь набок, лицом к Нельо. — У меня сегодня игривое настроение. Как насчет того, чтобы вспомнить былые деньки в Эндорэ? — Что?! — опешил Майтимо. — Ну, что ты так таращишься, Лорд Химринга, — со смехом отвечал Фингон, сам протягивая руку к талии кузена. — Будто нам с тобой и вспомнить нечего! — Финьо, — начал Маэдрос, пытаясь отодвинуться, — ты опять начинаешь? Не хочу я ни о чем вспоминать! … Меня там вечно то искаженцем, любителем BDSM, то мудаком конченным, а то и просто окончательно сломавшейся тряпкой выставляют! … — А тебе больше понравилась бы роль женоподобного друга-утешителя, подставляющего задницу из чувства вины? Или, может быть, ты бы хотел быть красивой безвольной подстилкой с золотыми ленточками (Моринготто их дери!) в тугих косах, вечно проливающей слезы?! — Нет! Никакая ты не подстилка! И вообще чуть не в половине фиков ты сверху, так что не ной, — пробурчал, отчего-то обидевшись, Нельо. — Ладно, извини. Я немного перегнул… Ну, так как же насчет эпичной сцены из жизни в Эндорэ? На бис, а? Ну, пожалуйста, Нельо, для преданных поклонников… — в его голосе слышались одновременно насмешливость и мольба. Маэдрос вздохнул и сдался. — Что предложишь, Нолдаран? — угрюмо поинтересовался он. Фингон, казалось, только и ждал этого вопроса. Воодушевление блеснуло вместе с белыми зубами широкой улыбки на его белокожем лице. — Хм-м-м… — притворно задумчиво протянул он, ерзая на месте. — Что там у нас из классики, сердце мое? Ночь, проведенная вместе после того, как ты отдал корону отцу? … Нет, не годится! — Никакого накала страстей… Или, может быть, горячие объятия в моих покоях во время твоего визита в Хитлум? — Скажи еще — по случаю твоей коронации… — с каменным лицом продолжил Нельо. — А что?! Чем не классика?! — оживился его кузен. — У многих очень даже красиво и талантливо получалось… Ты напивался, начинал умолять отдаться тебе… Или нет, ты умолял взять тебя прямо на моем письменном столе, а потом тебя вырвало на карту Лестанорэ*… Услышав в ответ гробовое молчание, Финьо встревожено повернул голову в сторону кузена. Выражение лица последнего говорило само за себя. Тогда Фингон снова устремил взор в потолок и напрягся.  — Знаю! — просиял Астальдо. — Наша полная ненасытной страсти ночь накануне Нирнаэт Арноэдиад! Медвежьи шкуры, коптящие светильники на треногах, твои братья, заливающие глаза в соседнем шатре… Эх, было время! — Вот тебе и Utuli’en aure! *… — с беспокойством взглянул ему в глаза кузен. — Ты совсем с этими фиками рехнулся? — строже прежнего заговорил Майтимо, — Ну какая еще ночь накануне, если наши армии встретиться-то смогли только на третий день сражения?! — Какая разница?! — обиженно возразил Фингон. — Это же для них, для любителей пейринга… — его голос звучал потерянно. — Не изображать же сейчас, в самом деле, надрывную встречу в Мандосе или флафф про первый юношеский поцелуй под кустом шиповника… — Не надо ничего придумывать, — спокойно ответил Майтимо. — Давай просто жить и быть вместе. Все просто — есть ты, есть я, а вместе получается «мы». А как и где мы вместе, это уже пусть писатели и фикрайтеры додумывают! И он крепко обнял согласно кивавшего темноволосой головой Финдекано, чье выражение лица казалось растерянным, но, в то же время, счастливым. — Это хорошо, что у меня есть ты, а у тебя — я, — грустно улыбнувшись, сказал Фингон, прижимаясь к груди кузена. — А вместе получается — Руссингон, — и он тихо засмеялся. — Ты опять за свое?!