Мене, мене, текел, упарсин

— Джеймс, зайди, надо поговорить. Лицо Аластора, проявившееся в камине, выглядело грубо нарисованным на неровной скале. Вид у главного аврора был мрачнее некуда. Джеймс немедленно зачерпнул горсть летучего порошка. — Кто ещё? — спросил вместо приветствия, выходя в гостиную Грюма. — Пока никого, но скоро начнётся. Уилксы проявились. Супруги Уилкс, Оливия и Эдмунд, были образцовой семейной парой: знакомы с детства, обвенчались сразу после школы, и даже внешне, кажется, слегка похожи. Увлечения у них тоже были общие. Немного на свете существовало женщин, которых Джеймс так горячо хотел убить, как Оливию Уилкс. Кузина Белла разве что. Впрочем, муженёк её стоил. Оба муженька этих достойных дам стоили своих прекрасных половин. — Рассказывай, — Джеймс подошёл к карте Британии, распяленной на стене. Красными точками на карте обозначались места активности Пожирателей. Слава Мерлину, за последние несколько дней новых отметин не появилось. — Представь, Оливия на сносях. То-то её так долго не было видно. Теперь с конвоем отправилась в Мунго. Сегодня утром. — Рискованно. — А то! Но рожать дома побоялась. Джеймс пожал плечами. Она чистокровная, а значит, болезненная. Рожать дома — прямой путь на кладбище. А так как продолжение рода для любого чистокровного стоит на первом месте, сразу перед преданностью идеям Лорда, то безопасность матери и ребёнку обеспечат любой ценой, это понятно. И что Уилксы ждут нападения, тоже понятно. Оливия на сносях — не боец. Аппарировать с новорожденным тоже не станут, будут ехать по старинке, в повозке, запряжённой тестралами... При мысли о младенце кольнуло сердце. Джеймс сжал кулаки и изо всех сил постарался думать о деле. — Когда она родит, — продолжал Грюм, — вся орава торжественно отправится в обратный путь. Скорее всего, вечером, вроде как прячась. — Но Оливия с ними не поедет? — Улавливаешь мысль, аврор, — Аластор одобрительно покивал. — Ни Оливия, ни Эдмунд, ни новорожденный. И скажи спасибо, что мы об этом узнали, а то и впрямь положили бы людей по-глупому. Да уж. Слабая после родов Оливия, хлопочущий вокруг неё Эдмунд с ребёнком... Это шанс. Другого не будет. — Конечно, они поедут не одни, — Грюм внимательно посмотрел на Джеймса волшебным глазом, словно проверяя, слушает ли он. — Но это не твоя забота. Ты появишься, когда драка уже начнётся. На тебе — Оливия. Оливия. Джеймс представил себе её лицо. Тонкие черты, острый подбородок, выщипанные брови, яркая помада, огромные, очень красивые чёрные глаза, чуть подчёркнутые косметикой. Чем-то неуловимо похожа на мать Сириуса. И на своего мужа, да. — Думаешь, справлюсь? — Не знаю. Надеюсь. Поттер, это шанс. Вряд ли мы когда-то ещё застанем Уилксов слабыми. Эти сукины дети... А, кому я рассказываю, ты сам всё знаешь. Джеймс знал. Уилксы вырезали целые семьи и раз за разом уходили безнаказанными. Этому пора положить конец. Рожает, значит. Или уже родила. Ребёнку не повезло, останется сиротой. Хотя, пожалуй, лучше сиротой, чем при таких родителях. Мысль о ребёнке снова разбудила тупую боль. Они с Лили тоже осиротели. Гарри, Гарри... — Что молчишь, Поттер? — Дамблдор знает? Да уж, горе заслоняет даже самые важные вещи. Надо было раньше спросить, ведь Альбус не одобряет убийств, когда речь не идёт о самозащите. Джеймс был согласен с Аластором, что в данном случае превентивное уничтожение и есть самозащита, но руководит Орденом всё же Альбус. — Знает. — И одобрил? — не сдержал удивления Джеймс. — Нет. Он такого не одобряет. Но согласился. Ты же знаешь эту его манеру: «Мне ваша идея не нравится, но, похоже, другого выхода нет». Джеймс пожал плечами. Манеру он знал. И долгие разговоры о цене человеческой жизни утомили его не меньше, чем Грюма. Он считал, что цена жизней Оливии и Эдмунда ниже, чем цена жизней всех тех, кого они убьют, если останутся в живых. — Мне надо с ним поговорить. — С Альбусом? — Да. Он же вернулся? Раз ты с ним обсуждал Уилксов? — Вернулся, вернулся, — Грюм скорчил недовольную гримасу. — Сказал, пару дней по пустякам не беспокоить. — У меня важное. Ладно, я понял, пошлю ему Патронуса вечером. Альбус должен знать, что Избранного больше нет. Чёрт, как же сказать-то об этом? Как это сказать вслух? Лили потеряла ребёнка, Гарри не родится... Разве он сможет такое выговорить? Надо письмо написать. Да, сегодня же напишет. Или завтра. Но Альбус должен знать. — Поттер, ты меня слышишь? — Прости, задумался. Когда, ты сказал, прийти? — Завтра утром. В семь утра, не позже. Проработаем схему нападения все вместе, осмотрим место под дезиллюминационкой. Надо действовать быстро, времени нет совсем. Всё, иди уже. И зачем звал, спрашивается? Просто сказать, что намечается операция? Уже когда Джеймс вышел из камина в своей гостиной, до него дошло. Аластор ведь считает их всех «зелёной молодёжью», у которой в головах только идеалы и никакого соображения. Похоже, хотел знать, согласится Джеймс или нет. Странный он, Грюм. Всерьёз думает, что кто-то начал бы мусолить: «Да ты что, она же только родила...». Она только родила, да. И поэтому слаба, и её можно убить легче, чем когда-либо. А стоит ей немного прийти в себя, и она пойдёт убивать других, и ей всё равно, что кто-то только родил. Дочке Маккиннона было восемь лет. Тот толстенький магглолюб, Джеймс так и не узнал, как его звали, похоронил после визита Уилксов грудную дочь. Слишком дорого встанет сейчас рассуждать об этике. Цена человеческой жизни, да. Старый аврор почему-то думает, что он один это понимает. Неужели они, молодые, и впрямь ведут себя так по-детски? Джеймс вспомнил Сириуса и невольно улыбнулся. Пожалуй, что да. Но здесь и Сириус бы понял. Джеймс не хотел ничего рассказывать жене, но разве от Лили можно что-нибудь скрыть? Она стояла на пороге кухни, и в первую секунду Джеймсу показалось, что опять пригорело мясо — как тогда. Почудилось. — Джеймс, что случилось? — Ничего, дорогая, я просто... — Джеймс, не ври мне. — Бледная, такая бледная, что веснушки кажутся родинками. — Тебя опять втягивают во что-то опасное, ты опять можешь не вернуться... А я... мне... опять сидеть здесь, да? И ждать? — Лили, — Джеймс шагнул к ней, обнял, пальцы утонули в волосах. Он хотел что-то сказать, успокоить, пообещать, что скоро всё будет хорошо, но вместо этого у него совершенно невпопад вырвалось: — Как же всё-таки здорово, что мы вместе! Лили посмотрела на него удивлённо, кажется, надо было объяснить, но он не знал как. А потом вдруг кивнула и прижалась к его груди. — И правда здорово. Я бы не справилась сама... Ни с чем бы не справилась. И она наконец заплакала, а Джеймс гладил её и, опять невпопад, думал о счастье. О сияющих глазах Лили, об упругом животе, из которого так забавно выпирала пятка, о надеждах и мечтах. Они всё потеряли — из-за него, по его вине. Но он не может не лезть в это снова. Весь вечер Джеймс с Лили просидели вместе, обнявшись, не зажигая свет. А утром Джеймс пошёл к Грюму. Спрятавшись между деревьями, олень чутко вслушивался в тишину. Грюм честно хранил тайну Мародёров, и больше никто не знал, что Джеймс анимаг. Но скрывать подобное от руководителя боевых операций Ордена было совершенно невозможно, это понимали все четверо. Собственно, и не скрывали: полезное же умение. Как только появятся Уилксы, олень должен был стукнуть копытом по старому башмаку, валящемуся здесь же, в траве. И тогда сюда аппарируют остальные. Сам Аластор Грюм, а с ним Эдгар Боунс, Карадок Дирборн и Доркас Медоуз возьмут на себя охрану. Бенджи Фенвик вместе с Джеймсом дождутся, пока Пожиратели увязнут в драке, и расправятся с четой Уилксов. Сначала Джеймс почувствовал прикосновение лёгкой тёплой волны, будто бы проходящей сквозь него — местность обшаривали демаскирующими чарами. Опять перестраховщик Грюм оказался прав: спрятавшихся людей обнаружили бы. Потом наконец появилась повозка. Джеймс подождал несколько секунд и пнул башмак. Как только на дороге возникли фениксовцы, от повозки полетели авады. Джеймс уже перекинулся в человека и теперь стоял, прижимаясь к шершавой коре, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не броситься ребятам на выручку. У него другое задание. Пожиратели били наверняка. К счастью, Эдгар и Карадок пока уворачивались от авад — Аластор взял сюда лучших. Джеймс смотрел, как Доркас уложила Селвина. Упал Рабастан, к сожалению, явно оглушённый; вглубь повозки затащили тяжело раненного Эжена Розье. Сам Грюм схватился с Родольфусом. Ну что, кажется, пора? Они с Бенджи, стоявшим неподалёку, переглянулись и шагнули вперёд. И Джеймс перестал смотреть по сторонам. Теперь для него существовала только Оливия. Он не глядя перешагнул через труп Эдгара Боунса, обошёл бьющегося в постромках тестрала — Джеймс искал цель. Оливия лежала на подушках, бледная, прикрывая собой ребёнка, и пыталась авадить. Не получалось: ребёнок плакал, и она не могла отвлечься. Губы Джеймса искривились в странной усмешке. Потому он и не пользовался авадой. Надо всем сердцем хотеть убить, а Джеймс не хотел убивать. Он просто хотел, чтобы этот кошмар прекратился. И он очень хорошо понимал сейчас Оливию. К ней прижимается сын, плачет, ищет её помощи, и в сердце у неё только нежность, только любовь... Какая авада? Надо успеть, пока на смену материнской любви не пришла материнская ярость. Тогда авады посыплются одна за одной. Слева что-то грохнуло, раздался крик. Джеймс не стал разбираться. Ему нужна была Оливия. Его цель, всё, что его сейчас интересовало. Заклинание слетело с его губ в тот самый момент, когда упал замертво Эдмунд. Пискнул младенец, придавленный телом отца, и у Оливии наконец получилась авада, но зелёный луч ушёл в обитую материей стену повозки. Джеймс смотрел, как стекленеют прекрасные чёрные глаза, как на груди Оливии Уилкс распускается красный цветок, — и приходил в себя. — Эй, Поттер! — позвал Грюм и закашлялся. — Поттер! Джеймс нехотя отошёл от повозки. Удивлённо посмотрел на лежащего на земле Эдгара Боунса — как же так, он ведь так ловко уворачивался?.. — Чёрт, как же... — Поттер, вы с Фенвиком поймайте тестралов, нечего им по маггловской дороге бегать. Мне надо Доркас... в Мунго... Дирборн Боунса заберёт... Ну, чего смотришь? Лестранжи аппарировали отсюда к чертям, когда жарко стало, Родольфус ухватил брата и был таков. Селвина и Розье положили. Всё, Поттер. Вы молодцы, хорошо сработали. — А. Да, хорошо. Поймаем, в смысле. Бенджи! Тестралы... В повозке заплакал ребёнок. Джеймс пошёл к нему, оттолкнул мёртвого Эдмунда, взял младенца на руки. Бедняга. Всех посчитали, взвесили и измерили, а о нём забыли. — Что, придавили, да? Ну, ничего, ничего... Чёрт, куда же тебя теперь? Маленький Уилкс ещё немного похныкал, потом моргнул и посмотрел на Джеймса. Глаза у ребёнка оказались зелёными, как у отца, и с такими же длинными, пушистыми ресницами. И у Лили такие. Наверное, Гарри тоже мог... Джеймс закусил губу. Гарри должен был родиться как раз сейчас. Гарри бы был сейчас такой же, как этот ребёнок. Гарри... А почему бы нет? В конце концов, этот малыш сирота; о том, что Лили потеряла ребёнка, практически никто не знает, пара человек в Мунго, но им можно изменить память; он родился на исходе июля... Джеймс понимал, что делает что-то совсем неправильное, он это почти твёрдо знал, но всё же взял ребёнка поудобнее и пошёл к Фенвику. — Бенджи! Тут младенец, мне надо его пристроить. — Малой Уилксов? — Бенджи гладил тестрала по морде. — Да, понимаю. Вот что, постой пока с этой зверюгой, я поймаю вторую и тогда заберу их, идёт? — Идёт. Спасибо, друг. Надо будет чуть подправить малышу внешность, чтобы был похож на родителей. И молоко нужно... Ребёнок завозился на руках и снова заплакал. — Ну что ты, Гарри? — Джеймс неумело укачивал младенца, надеясь, что тот не очень проголодался. — Не плачь. Скоро мы будем дома.