Часть 1
14 декабря 2016 г., 23:26
Никогда ещё коридоры Энтерпрайза не казались такими длинными и удушающими. Словно нарочно корабль оказался чрезвычайно огромен для того, что бы мгновенно оказаться в нужном для коммандера месте. Те несколько минут бега от капитанского мостика до инженерного отсека казались невыносимо долгими часами, за которые успело пронестись в памяти так много связанного с капитаном.
Этот недолгий срок службы бок о бок затмевали все годы жизни вулканца. Были самыми яркими и жутко раздражающими, поскольку каждый, каждый гребанный день был связан с капитаном, способным вывести из себя кого угодно, в том числе и собственного старшего помощника. И сейчас снова повторялась история, словно сама Судьба насмехалась над ними, — Джеймс Кирк снова рисковал жизнью ради экипажа и жителей Земли.
Спока это бесило, — какая нелогичная эмоция, подумал бы он в другой миг, но не сейчас, сейчас было не до этого, — каждый раз Джим стремился угробить собственную жизнь, спасая других. И сейчас старпом был на все 99,98% уверен, что героический безумец снова спас жизни людей. И снова влип по самую глотку. И ведь без него, Спока, он не сможет выбраться из того дерьма, в которое угодил. Все как обычно.
Молчание Скотта и обреченное движение головой сказали коммандеру больше, чем что-либо. Жест полный отчаяния и обреченности заставил замереть в груди то, что Спок так старательно глушил всю свою жизнь. Подкатить к горлу жгучий ком, не дающий нормально вздохнуть.
— Откройте, — через силу выдавил из себя старпом и впервые в жизни был готов отказаться от здравого смысла, звучащего в словах инженера. Хотелось к чертям вырвать дверь и вытащить тяжело дышащее тело капитана, но мысль о том, что Джим этого не одобрит заставила склониться над прозрачной дверью, жадно ловя каждое движение, жест, вдох, звук близкого для него человека. Настолько близкого, что осознание от его потери, — которая вот-вот наступит, Спок не сомневался, - заставляла стыть кровь в жилах.
Измученное лицо капитана, его движения, явно через боль, на одной лишь силе воли. Все вызывало отклик жуткой боли в груди вулканца, но явно несопоставимой с болью, которую испытывал Джим. А все, о чем этот полоумный, нелогично-гениальный человек мог думать, это как его корабль, а ему оставалось лишь отвечать, уверяя, что все хорошо, что он справился. Что он снова, — черт бы побрал эти проклятые слова, — герой.
— Мне страшно, Спок, — слова полные боли и отчаяния, затаенной мольбы о помощи. Помощи, которую он не в силах оказать. От этого становилось лишь больнее и хотелось раскрошить разделяющее их стекло, что бы прижать тело капитана к себе и убедить его, что ему больше нечего бояться, что все позади. Только позади ничего не было. Логичный исход ситуации, который просчитал его мозг, не желал быть признанным. Что-то мешало. Мешало мыслить рационально. Не давало спокойно смотреть на муки Кирка, не желало смириться с его скорым уходом.
— Помоги мне побороть страх, — дрожащий голос капитана, хрипящий и срывающийся от боли, — как ты избавился от эмоций и чувств?
Никак, Джим, никак, — хотел сказать Спок, но молчал, глядя в голубые глаза лучшего из людей, которого он знал. Ведь эмоции всегда были с ним, но он их старательно глушил, не давал им власти над собой. А этот безбашенный человек умудрялся каждый раз срывать все барьеры, которые он так старательно строил вокруг своего разума в попытках защититься.
— Я не знаю, — ложь, каждый вулканец знает, как сковать себя и свои чувства, их с детства этому учат. — Но они возвращаются.
Неверящий взгляд Джима и все блоки рушатся, позволяя предательским слезам покатиться по щекам. Спок никогда не плакал. До сегодняшнего дня. До этой минуты. До встречи с гребанным Джеймсом Кирком.
И, словно сегодня был день каких-то откровений, Джим пытается улыбнуться, хотя и выходит это отвратительно, — криво и искусственно, — и продолжает говорить, выбивая из легких Спока воздух:
— Я не мог допустить, что бы ты погиб, я ведь вернулся за тобой.
— Потому что ты мой друг, — слова вылетают раньше, чем коммандер успевает понять, какой болью эта фраза отразилась на лице Джима. Словно он все понял и принял, что он заберет с собой что-то, что Споку неведомо. Кирк хотел что-то ещё сказать, но передумал и лишь припал ладонью к толстому стеклу. Будто пытался дотянуться до вулканца.
— Я… — силы стремительно покидали тело капитана, он угасал на глазах, а Спок смотрел и не мог ничего предпринять. Не мог, но так отчаянно хотел, ведь он терял, возможно, самое дорогое в его жизни. Того, ради кого стоило жить. По этому он продолжил говорить:
— Мой брат, — примкнул лбом к стеклу, впиваясь расфокусированным из-за слез взглядом в глаза напротив, — Мой…
Грубая мозолистая ладонь соскользнула с гладкой поверхности стекла, взгляд застыл.
Слова застряли в горле Спока, не давая вдохнуть. Грудь распирало от боли и отчаяния. Не сказал. Не успел. Не смог.
Отчаяние захлестнуло с головой, не давая мыслить освобождая лишь одно — жажду отмщения. Жажду прибить ту сволочь, из-за которой он потерял его. Потерял навсегда.
***
Сидя в вечно пустой каюте, Спок бездумно смотрел перед собой. Теперь он капитан. Это его корабль. Его экипаж. Его место в жизни. В жизни без него. Хоть корабль и был восстановлен практически из обломков, в этой каюте до сих пор был его запах. И от этого было больно. Своеобразная форма мазохизма — искать напоминания о нем везде. Даже если этих напоминаний и быть не может. — Ты мой друг, Джим, мой брат, мой… — горло сдавило предательской судорогой. Он не мог теперь вымолвить это слово, но с отчаянным упорством продолжал пытаться. Хрипел, хватался за горло, кричал. А иногда за ним приходил Маккой, вкалывал несколько гипоспреев и уходил, оставляя вулканца тихо выть в подушку на постели Джима. И в такое время Спок был действительно благодарен Маккою — никто не знал о таких срывах капитана. Никто кроме врача. И теперь вот снова, спустя полтора года со смерти Кирка, мужчина пришел в каюту его капитана и со слезами пытался произнести слова, застрявшие в горле. Снова и снова, руша все логические цепочки в голове. — Мой друг, мой брат, мой… мой… — губы разомкнулись в беззвучном хрипе. Знакомая боль в шее, темнота. — Мой тʼхайʼла, — тихий шепот в полумраке каюты. — Мой друг, мой брат, мой возлюбленный. Леонард Маккой никому не скажет, что их новый капитан, словно мантру, каждый раз повторяет одни и те же слова, стоит ему уснуть в каюте Джима. Он просто снова вколет успокоительное на пару со снотворным, чтобы следующим утром увидеть Спока на мостике, отстраненного и молчаливого. Не подвергающего команду лишнему риску. Не вспоминающего о Джиме Кирке.
