В лучах заходящего солнца

Лучи заходящего солнца окрашивают комнату в бордовый цвет. Кисть скользит по холсту. На миг останавливается для того, чтобы погрузиться в баночку с краской, и снова возвращается к холсту, но так и не касается его поверхности. Рука, держащая кисть, замирает, как будто её обладатель не может решиться нанести последний штрих и объявить свою работу законченной. Впрочем, это всего лишь иллюзия, и остается только гадать о том, что сейчас творится в голове художника устремившего свой взор в окно и не обращающего внимание на медленно стекающую каплю краски, которая грозилась запачкать дорогое ковровое покрытие. Для любого здравомыслящего человека такая картина могла бы показаться умиротворяющей, и не вызвать никаких иных эмоций кроме всепоглощающего спокойствия. К сожалению Элайджа Майклсон как раз был хоть и не совсем человеком, зато достаточно здравомыслящим, чтобы понимать, что каждый раз, когда его брат Никлаус Майклсон, задумавшись, отвлекался от своего любимого занятия, в его голове созревал очередной план, который мог повлечь за собой гибель множества невинных людей. — И какой же коварный план сейчас зарождается в твоей голове? — Майклсон отложил в сторону книгу и, встав из кресла, приблизился к брату, который услышав его слова, перевел на него свой задумчивый и немного лукавый взгляд. — Дорогой брат — неужели ты считаешь, что все, о чем я могу думать, так это как насалить тебе или другим членам нашей большой и «дружной» семьи? — в голосе Клауса прозвучал неприкрытый сарказм, как будто он точно знал, о чем сейчас думает старший брат. — Я не думаю. — Элайджа подошел вплотную к брату и медленно забрал из рук не сопротивляющегося Клауса кисть, которую сразу же погрузил в стакан с водой. — Может, поделишься своими мыслями со мной? — Чтобы ты как всегда смог испортить мои планы? — Клаус усмехнулся, подняв голову и с вызовом глядя в глаза старшего брата. — Брат, я не собираюсь давать тебе шанса снова встать у меня на пути. Хочешь знать, что я задумал? Подожди, и я обещаю, что ты будешь первым, кто об этом узнает. — Не сомневаюсь. — Элайджа согласно кивнул. — Но я бы предпочел, чтобы ты выкинул свои планы из головы еще до того, как начнешь воплощать их в жизнь. — Для того, чтобы это сделать, мне нужно занять мой ум чем-то, что бы потребовало всего моего внимания. — Клаус усмехнулся и кивнул на незаконченную картину. — К сожалению, на данный момент мое вдохновение иссякло, и я вынужден искать пути для его возвращения. Ты ведь знаешь, что настоящий художник не может без своей музы… — А твоя муза — это смерть. — Эладйжа мимолетно провел взглядом по холсту, про себя отмечая, что его новая работа как всегда безупречна, и снова внимательно взглянул в глаза брата, как будто отыскивая ответ на свой так и не высказанный вслух вопрос. — Ты же знаешь, брат… — Никлаус привстал, упираясь ладонями в поручни кресла и не сводя глаз с губ Элайджи. — Смерть — это маленькая жизнь. Кто-то всегда должен умереть, чтобы на его месте могло родиться что-то новое и прекрасное. — Ты повторяешь это каждый раз… — По губам Элайджи скользнула едва заметная улыбка. Ладонь привычным жестом уткнулась в грудь Никлауса, толкая его назад в кресло. Вторая рука ухватилась за отворот рубашки, а колено уткнулось в обшивку стула между слегка разведенных ног брата. — Ты снова со мной играешь. — В его голосе не было не намека на злость. Скорее удовлетворение и спокойствие вызванные осознанием того, что Никлаус не собирается устраивать очередной мировой апокалипсис, а всего лишь провоцирует своего старшего брата на первый шаг, которого сам никогда не совершал, предпочитая ожидать того момента когда Элайджа сорвется. — И ты каждый раз умеешь отвлечь меня, вернув на путь искусства. — В глазах Клауса загорелись озорные искры, и язык как будто невзначай скользнул по губам, заставляя Элайджу почувствовать легкую дрожь в руках. — Что ты делаешь? — Майклсон рванул на себя воротник рубашки брата и через мгновение в его сжатой ладони остался лишь лоскуток разорванной ткани. Очередная. Уже четвертая за этот месяц, и неизвестно которая по счету безвозвратно испорченная рубашка брата за последние три года. Впрочем, Никлаус никогда не жаловался. У него просто не было времени, или же он просто ни обращал внимание на такие мелочи как необходимость раз за разом заново пополнять свой гардероб. Вот и сейчас вместо того, чтобы возмутиться, он сам потянулся навстречу брату одновременно срывая с себя остатки некогда белой, а теперь покрытой пятнами краски рубашки. Элайдже пришлось поспешно отступить назад, чтобы не позволить той же участи постигнуть и его одежду. — Что я делаю? — Клаус ухватил брата за шею, не давая тому отойти на достаточное расстояние, и притянул к себе, прислоняясь лбом к его плечу. — Скорее я должен спросить, что ты делаешь? Что ты все еще делаешь рядом со мной, когда мог бы находиться в любой другой точке этого проклятого земного шара? — Мне больше некуда идти, и ты это прекрасно знаешь. — Элайджа покачал головой и наклонился, мимолетно касаясь губами щеки брата. — Мы застряли здесь, и все, что я могу сделать, так это не позволить тебе совершить ошибку, о которой тебе придется пожалеть. — Как будто мы не совершаем её каждый день. — Клаус отстраненно вздохнул и в следующий миг, оттолкнув брата, встал и, подойдя к столу, уперся руками в гладкую поверхность. — Давай уже закончим с этим. — Ты уверен? — Ладонь Элайджи скользнула по обнаженной груди Никлауса. — Мы можем пойти в спальню. Там есть все необходимое, и будет намного удобнее. — Я не фарфоровый. — Клаус кинул быстрый взгляд через плечо и, усмехнувшись, отвернулся. — Просто сделаем это, и я смогу вернуться к картине. Хочу закончить её к тому времени, когда… Он не успел договорить, так как Элайджа, больше не дожидаясь одобрения со стороны Клауса, ловким, и можно сказать, привычным движением расстегнул пряжку ремня на брюках брата, позволив тем скользнуть до щиколоток. Горячие губы коснулись шеи, заставляя напрячься от одной только мысли, что в любой момент в шею могут уткнуться острые как иглы клыки, но этого не произошло. Когда язык брата скользил по шее, задевая сонную артерию, он начал понемногу расслабляться. Это сумасшествие, но оно того стоит, ведь он не лгал, когда говорил, что каждая смерть — это маленькая жизнь. Каждый вечер ему кажется, что он умирает в этих руках, и каждое утро рождается заново. Каждый вздох брата как глоток свежей крови заставляет кровь в венах бежать еще быстрее, и хочется надеяться, что они переживут еще один день в аду, который создали сами для себя. — У нас здесь нет ничего, что могло бы… — Ладонь Элайджи крепко обхватывает член брата, и Клаус хрипло стонет, лишь усилием воли заставляя губы изогнуться наподобие улыбки, и кивнуть в сторону окна, где на подоконнике стоит открытая коробка. — Ты шутишь? — Ладони Элайджи исчезают, оставляя после себя чувство неудовлетворенности, и разочарования. За спиной слышны быстро отдаляющиеся шаги, и через секунду свет, льющийся со стороны окна, заслоняет обнаженная фигура брата, глядя на которую Клаусу кажется, что во рту пересохло, и он с удовольствием бы сейчас выпил все что угодно. Хоть воду, но только бы отвлечься от представшей его взгляду картины. Он мог бы сделать быстрый эскиз, если бы попросил Элайджу задержаться, а затем перенести его на холст, заставив заиграть всеми красками, но он сомневается в том, найдется ли хоть одна цветовая гамма, способная передать то, что сейчас открыто только ему. — Красный или синий? — Элайджа оборачивается, и Клаус нервно сглатывает, глядя на то, как тот держит два тюбика масляной краски. — У тебя нет никакого вкуса. — Клаус нервно смеется, отлично понимая, что дело не в краске или, что эти два цвета определенно не сочетаются друг с другом. Дело в том, что выражение лица брата настолько серьезное, как будто он не выбирает какой из этих двух цветов использовать в качестве смазки, а просит совета брата, чтобы как минимум выбрать новый костюм. — Бери красную. — Никлаус понимает, что Элайджа не сделает шагу до тех пор, пока брат не примет решение, и проще ответить, чем ждать, так как ожидание может растянуться до бесконечности. — Как скажешь. — Тюбик синей краски возвращается на место. Элайджа во всем любит аккуратность и всегда убирает на место то, что взял. Остальное уже не имеет значения. Длинные, и тонкие пальцы проникают в сжатый анальный проход, и на мгновение Клаус представляет, как выглядит со стороны — голый, с расставленными ногами, опершись на стол, и из его дырки вытекает красная краска, которую брат щедро вдавил внутрь, и теперь разминал мышцы сначала одним пальцем, а затем уже сразу тремя. Его не стоит упрашивать. Его желание настолько же сильное, как и желание самого Клауса, но когда он уже чувствует давление чужого члена, все прекращается, оставляя неприятное ощущение пустоты. Как будто у него отобрали что-то неимоверно важное, но он не может вспомнить что именно. *** — Прости, что разбудила. — Тихий, приятный голос вырывает Элайджу из сна, и тот протирает глаза для того, чтобы взглянуть на стоящую рядом Ребекку. — Ты не сказал, когда должен быть на работе. Я уже приготовила завтрак, а ты все не спускался. — У меня сегодня выходной. — Элайджа тряхнул головой, стараясь отогнать отголоски сна. Впрочем, он и не помнил точно, что ему снилось. Кажется, одна из тех эротических хреней, насчет которых Кол обычно говорил, что ему стоит, наконец, завести себе девушку, так как от долгого воздержания могут начаться проблемы со здоровьем. — Точно. Прости. — Ребекка виновато поджала губы. — Я помешала твоему отдыху. Кажется, ты и так в последнее время не высыпаешься. — Ничего страшного. — Элайджа поспешил успокоить сестру. — У меня все равно есть дела. Хочу провести этот день со своей семьей. Он улыбнулся, радуясь тому, как засияли глаза его младшей сестры, и постарался задвинуть подальше чувство неполноценности. Как будто все происходящее вокруг было всего лишь иллюзией. Как будто кого-то не хватало, но он не мог уловить кого же. Впрочем, возможно он уже слишком привык к своим снам с незнакомцем, которого искал в каждом встречном, и не мог найти. Однажды он, быть может, попросит того больше не приходить в его сны, но в тоже самое время чувствует, что никогда этого не сделает, так как это разобьет их обоих. *** А тем временем, где-то в его сне очередная картина полетела в пламя камина, чтобы через несколько часов снова полностью возродиться на холсте. Сколько бы он не старался, но пейзаж всегда получался один и тот же. Семейный дом, белый забор, зеленый двор, и никогда ему не удавалось заставить свою музу быть снисходительной и позволить ему нарисовать брата в лучах заходящего солнца. Никлаус обессилено бросил в огонь очередную картину и, взяв в руки кисть, уселся напротив холста в ожидании, когда придет смерь, чтобы создать новую жизнь.