С глазами солнца

Первый раз они они встретились в университете, когда один учился на социолога, а второй на журналиста. Это был сентябрь. Для социолога Арсений, пожалуй, был слишком активным. Он ужасно любил теплое и нежное солнце над головой, холодное мороженое в любимом парке и широкие проспекты с кучей машин. Имел скучнейший, как сам думал о себе, характер и красивые синие глаза. Для журналиста Антон был слишком грустным. Он любил красивые закаты, пустые шприцы и сильные зимние морозы. Остр на язык, зажат и высок. Имел небольшие, чуть раскосые, зеленые глаза-солнышки. Именно так подумал о них Арсений, увидев его на кафедре впервые. Нескладный парень сидел тогда на корточках в аудитории и собирал бумаги, веером раскиданные у него под ногами. Его толкнул один из однокурсников, за то, что он единственный получил «пять» за курсовую работу. Один из преподавателей по международной экономике, обучавший группу Арсения, в тот день отсутствовал, поэтому его заменили на другого, из группы Антона. И Арсений был единственным, кто наклонился к несчастному и молча помог собрать все бумаги с грязного пола под всеобщий смех его одногруппников. Антон осторожно забрал выроненные вещи, поднял на него свои яркие глаза и что-то тихо прошептал, а потом быстрым шагом вышел из аудитории. Люди, учащиеся с ним, проводили его улюлюканьем, а парочка совсем отбитых кинулась следом. Арсению тогда стало так больно за него. Но ничего сделать он не смог, хоть и был старше на три курса. Вторая их встреча произошла в том же самом университете, но уже в столовой. Это было начало ноября. Арсений нес поднос с обедом и обсуждал проект с другом, Сёрежей. Свободных мест практически не было. Нашелся лишь один свободный стол, за которым сидел Антон. Он нервно теребил браслет из бус на левой руке пальцами на этой же руке и что-то неровно выводил на белом листе бумаги. Кажется, это была какая-то статья в университетскую газету. — Можно присесть? — тихо спрашивает Арсений, склоняя голову на бок. Будущий журналист испуганно поднимает голову и, увидев его, резко кивает, — спасибо. Что пишешь? — он наклоняется к нему и бесстыдно заглядывает в листок, — Шастун Антон, значит? «Резонанс средств массовой информации в обществе?». Парень ничего не отвечает, осторожно кивнув, и замирает на пару секунд, будто раздумывая. — Могу помочь. Мы недавно опрос на тему СМИ проводили. Хочешь? — поднимает на него глаза Арсений, растягивая уголки губ. Серёжа, сидевший рядом, активно поедает свой обед и внимательно наблюдает за развернувшейся картиной. Антон отводит глаза и жмет плечами, — дай посмотреть, что у тебя тут… Это был уже второй раз, когда Арсений помог Антону. За важную информацию он поблагодарил его кивком и вновь вернулся к статье. — Ты говорить вообще умеешь? — фыркает социолог, пальцем пробуя чай на температуру. Антон кивает, — а почему не говоришь нам ничего тогда? — пожимает плечами, — ты какой-то странный, — ничего не делает и углубляется в свою статью. После этого Арсений не видел его очень долгое время, а точнее всю зиму. Третья их встреча произошла в парке. Был март. Пели птицы. Таяли снега. Арсений неспешно прогуливался по парку, изредка пиная попадавшиеся на пути камешки. У студентов было две приметы: выпадает снег — скоро сессия, снег тает — скоро сессия. Именно это заставляло грустить, даже несмотря на прекрасную погоду и такое любимое теплое солнце. И в тот момент Арсений увидел Антона. Он сидел на корточках, как при первой их встрече, и кормил утят маленькими кусочками хлеба около большого пруда. За этот период, четыре месяца, он сильно исхудал и стал бледнее. В такую холодную погоду он был в легком темном пальто, будто кофте, даже не застегнутом, и легко промокаемых кроссовках. Утята от него не убегали. Они носились вокруг, радостно крякая, и сами лезли к парнишке. Антон улыбался и продолжал кормить их, одной рукой держа нетолстый батон свежего хлеба. — Привет, — с улыбкой произнес Арсений, не решаясь подойти ближе. Антон резко оборачивается, чуть не снеся маму-утку и глубоко выдыхает. Он действительно стал бледнее. Под глазами были едва заметные синие круги. Не было ни небрежной щетины, помятости, но Арсений почему-то был уверен, что отсутствовал это время он не просто так. — Как твои дела? Чего-то ты даже на учебу перестал ходить. Шастун кивает и поворачивается назад к утятам, которые уже начинали пищать. Он отрывает большой кусок хлеба и крошит его на траву, а потом и в воду. Они крякают и разбегаются за едой. — Все хорошо? — с волнением спрашивает Арсений, опускаясь рядом, — чувак, фигово выглядишь. Тот вновь кивает и гладит, что странно, небольшого утёнка по мягкой шерстке. — Блин, ну ты капец, какой разговорчивый! — начинает уставать Попов, скашивая на него глаза, — пойдем погуляем хоть, а то мне одиноко. Антон ничего не отвечает и поднимается на ноги. Утята хотят недовольно побежать за ним, но мама-утка не дает им это сделать и загоняет всех детей в воду. Арсений улыбается и направляется дальше по дороге. Его молчаливый спутник следует за ним. Эта прогулка проходит в тишине, и, как наступили сумерки, журналист первокурсник бесследно растворяется. В четвёртый раз они снова встречаются в этом же парке. Антон сидел на лавке и болтал ногами, читая книжку про биографию какого-то, видимо, известного в своих кругах журналиста. Заприметив Арсения, он слегка улыбнулся ему, закрыл книгу и поднялся на ноги. — Привет, — оторопело спросил Попов, — ты куда? Антон непонимающе осмотрел его. — Гулять хочешь? — недоверчиво, как собаку, спросил его Арсений и увидел, как уже его молчаливый журналист кивнул, — ну, пойдём. На этой прогулке Арсений пытался расспрашивать его о чем-то, но Антон лишь скашивал глаза, будто даже заигрывая, и молчал. Если же Попов рассказывал о себе, с неожиданностью для себя начав выбрасывать на него свои какие-то проблемы и переживания, парень участливо смотрел на него и иногда даже гладил по плечу. С его шуток он улыбался, а пару раз даже хихикал в голос, смущаясь. И Арсений в те моменты понимал, что влюбляется, как самая настоящая школьница. В эти глаза, яркие и красивые, в эту милую улыбку, в эту молчаливость и худощавость. Даже если не влюблялся — привязался точно. В свои двадцать с копейками лет Попов уже осознал, что чувствовать такое к своему полу — нормально. Он принял это, как данное, и поплыл по течению. И оно привело его точно в цель. Такие прогулки повторялись каждый день. И, серьезно, каждый вечер в одно и то же время они встречались у пруда, где Антон так любил смотреть на пёстрых утят. Они гуляли вместе, кормили птиц, наслаждались ранней весной. Антон все так же молчал, но слушал каждое слово Арсения, будто боясь упустить что-то важное. Почему-то в последние дни у него глаза стали намного тусклее, чем раньше. Он улыбался чуть реже, был более грустным. В один из таких дней на их прогулке Шастун осторожно присел на край песчаной дорожки и стал срывать некоторые цветы с луга, где уже потаял снег. Несколько минут кропотливой работы, и он появился перед Арсением в цветочном венке, такой улыбающийся и забавный. И Арсений понял — всё. Всё-таки влюбился. А после Антон пропал. На следующий день он не пришёл в парк, и на следующий тоже. Он перестал появляться на учёбе, как и зимой. До этого дня Арсений иногда видел его на лестнице или в коридорах, по-отдельности от своей группы, бредущего в своих мыслях. Но теперь все поменялось. Иногда у них совпадали пары, и Антона в своей группе не было, а преподаватели не говорили о нем ни слова. Арсений тосковал. Без высокого и нескладного парня было одиноко. Он скучал по их прогулкам, которых было так мало, по его улыбке и добрым глазам. И. Даже по его молчанию. Антон был Антоном, и без него все шло не так. На одной из совместных пар Попов подсаживается к одному из его однокурсников и плавно начинает диалог. Журналист к социологу сначала отнёсся очень настороженно, но потом привык и даже сам начал что-то спрашивать. — Слушай, а у вас в группе парень был, Шастуном вроде значился, — невзначай спросил у Максима, как его все же звали, Арсений, записывая лекцию за преподавателем, — где он сейчас? То ходил, потом долгое время нет, потом снова ходил, и вот сейчас снова нет. — Ой, да в клинике валяется, наверное, как зимой. У него тогда такой передоз сильный случился, он ширанулся прямо в универе, — с некоторым презрением в голосе сказал он, повернув голову к Попову. — Что? — недоверчиво спрашивает Арсений. Ему же показалось, правда? — Что? — удивлённо переспрашивает он, — он же наркоман. Причем адекватный. Понимает, что творит, но остановиться не может. Жаль его даже. Тихий такой всегда, молчаливый. За это его и не любили жутко. Ясно дело, что мало кому нужен в группе несчастный наркозависимый. — Неужели у него не было семьи или друзей? — тихо спрашивает Арсений будто у самого себя. Не верит. Не хочет верить. — Да не было, он один жил, — жмёт плечами первокурсник, — малюсенькую квартиру снимал где-то на окраине. Он вроде приезжий. Стипендия у него неплохая была, на эти пять тысяч в месяц и жил. Ну, думаю, понятно, на что шла большая часть, да? — Понятно, — кивает Арсений и кусает губы. Это парень, его милый и улыбчивый парень был наркоманом. Сидел на чертовой игле. — Молодые люди, потише можно? — просит их лектор, — я здесь не просто так распинаюсь, это для вашей же сессии. Да в гробу Арсений видел эту сессию. Сейчас ему нужна была совсем не она. Попов так не мог. Тоска душила. Ему нужен был его молчаливый журналист, которого он полюбил всей душой. Он иногда не мог спать, думая о нем. Наверное, лежит сейчас в какой-нибудь психушке под ремнями и мучается. Сам ведь понимает всё. Антон появляется в парке в середине апреля, числа семнадцатого, что ли. Он сидит у того же пруда, опустив голову на колени, и смотрит на рябь на воде, по которой плывут уже подросшие утята. Парень исхудал ещё сильнее. Рукава светло-зеленой рубашки, надетой на однотонную белую футболку, были закатаны до локтей, и Арсений видел на них, на внутренней стороне рук, фиолетовые синяки и небольшие дырочки в бледной-бледной коже. И от этого становилось дурно. Он опускается на корточки рядом с парнем, а потом прижимает его к себе. Антон не сопротивляется. Он смотрит на него чуть потухшими глазами и улыбается. Радуется, будто щенок, который долго не видел своего хозяина. Арсений целует его в макушку и ласково гладит по спине. — Не позволю, — шепчет он и счастливо улыбается. Шастун лишь кивает и кладёт подбородок ему на плечо. Глаза-солнца зажигаются снова с новой надеждой в тот же вечер, когда Арсений осторожно, будто боясь сломать, касается его губ своими. Губы Антона такие сухие и потрескавшиеся, но социологу очень даже нравятся. — У меня завтра день рождения, — впервые шепчет он, широко улыбаясь, когда этот короткий поцелуй все же закончился, и Арсений замирает. Это были первые слова, которые он услышал от него. Шёпотом, без голоса. И Попов счастлив по-настоящему, — и я получил свой подарок прямо сейчас. Арсений целует его снова, сидя на лавочке в этом же самом парке в сумерках, но уже более увереннее, а чуть позже предлагает поехать к нему. В ту ночь, нежно целуя его шею и щекоча пальцами впалый живот, мужчина впервые слышит действительно его голос. И совершенно не жалеет о своём выборе. Ведь Арсений понимает, что всё это было не зря. Особенно в тот момент, когда чувствует спящее дыхание Антона у себя на груди. Его пшеничные волосы щекочут его шею, и Попову так хорошо и спокойно. Теперь уже его мальчик спит рядом с ним почти каждую ночь, неловко обнимая во сне и бурча что-то неспокойное. Наркотики все ещё держали его в крепкой узде, но Попов понял, что больше не допустит ему, так круто изменившему его мир и характер, ни клиник, ни шприцов.