Альбом

      На город неспешно опустились серые сумерки.       В комнате царила полутьма, привычная и знакомая, ведь свет люстры был слишком ярок и больно резал глаза, а света ночника едва хватало, чтобы осветить прикроватный столик. Возле чуть приоткрытой двери на балкон светился телевизор, на экране которого пёстрым калейдоскопом сменялись картинки, лица людей, пейзажи, титры, с улицы тянуло ледяным морозным сквозняком, доносился шум оживленного проспекта, голоса людей и нередко возбужденные сирены; над чашкой с недопитым чаем тянулся тоненький белый дымок, танцуя и извиваясь, как кобра над корзинкой заклинателя, а от диванной подушки пахло кондиционером для белья, крахмалом и холодом.       Россия смотрел на Китай.       Сидя на покрытом старым, щербатым паркетом полу, подвернув под себя босую ногу и упершись рукой в пол, Китай беззастенчиво изучал книги, стоявшие на нижних полках книжного шкафа, и с влажных его волос порой срывались капельки воды, скользили по спине, вдоль позвоночника, за ворот легкого халата, к пояснице, и исчезали там, впитавшись в красный шелк. Его чуть дрожавшие от усталости пальцы скользили по корешкам книг, губы невольно шевелились, повторяя за внутренним голосом названия томов, а щеки были пунцовыми от недавнего купания, и вечерняя тень легла серой усталостью на его чело.       Взор его был так же усталым, блеклым, погасшим, был взором человека старого, познавшего жизнь, и когда свет фар проезжавшего мимо окна автомобиля осветил серые мешки под его глазами, Россия предпочел вмешаться:       — Попу отморозишь, Яо, не сиди на полу.       Китай вздрогнул, взглянул и поднялся, запахивая плотнее свой короткий халат, словно чужой, словно вновь стесняясь своей наготы, как тогда, давным-давно, за вечность до рождения их любви. Его еще молодое тело было так же усталым, спина сутулой, плечи наклонены вперед, подбородок опущен; синяки на боках и бедрах напоминали о горячей страсти, иногда охватывавшей его, но сейчас такой далекой, почти чуждой его спокойному, усталому облику, его внешней покорности, безмятежности и сосредоточенности.       Взмахом руки пригладив влажные волосы к макушке, он взглянул на полки с книгами и произнес:       — Не могу решить, что почитать.       Россия зажмурился и широко зевнул, так широко, что в уголках его глаз выступили слезы, а грудь поднялась колесом:       — Тогда просто посмотри телеви-изо-ор.       Китай спокойно проследил за ним взглядом, кивнул и сделал шаг.       Вытянувшись на диване, подложив локоть под голову и скучая, Ваня размышлял о том, как нежданно и неотвратимо телевизор заменил литературу в его жизни, как давно его внимание не бывало приковано к страницам романа, и как сильно от этого, казалось бы, пустяка переменилась вся его жизнь, и как люди, казавшиеся некогда непрочитанными книгами, обратились в недосмотренные сериалы и растеряли от этого какую-то невеликую, но ощутимую часть своей романтичности.       Впрочем, он тоже растерял, и даже не пытался ее вернуть. Едва ли можно было представить, как во времена книг кто-то лежит на диване в одних трусах и ленится даже почесаться, а его любовник разгуливает по комнате в одном халате и делает вид, что еще не ленится читать.       За окном снова взвизгнула сирена, Иван тихо передразнил ее вой и закрыл глаза, попытался улечься поудобнее и предпринял попытку подремать, но голос Китая, резкий, высокий, быстро прогнал всякую дрему:       — А это что?       Глаза открывать не хотелось, но любопытство оказалось сильнее лени; Китай стоял у дивана, прямо над Россией, и подол его халата почти касался Ваниного лица; а в руках он держал большую старую книгу, пыльную чуть менее, чем Великие Пирамиды.       Ваня еще раз, для вида, зевнул, уперся локтем в диван, поднялся, прижал руку ко лбу и задержался ненадолго, силясь совладать с солнечными зайчиками, запрыгавшими перед глазами из-за резкого подъема после длительного лежания, а затем сел, положив икру левой ноги на колено правой, и хлопнул широкой ладонью рядом с собой.       — Ну что, пионер, садись, посмотрим.       Китай взглянул устало, измученно, нахмурил черные свои брови, но в нем не было ни силы, ни воли для ссоры, ни гнева для возмущений, и он просто сел, педантично разгладив под собой красный халат и поджав ноги. Старинную книгу он уложил на бедра Ивану, а сам прижался к нему плечом, обжег холодом мокрых волос, ранил близостью своего усталого лица, да постучал ногтем по старой обложке:       — Старая!       Ваня схватил его руку, провел подушечкой указательного пальца по глубокой трещине на ногте, поднес к своему лицу, звонко поцеловал каждый палец и все-таки соизволил взглянуть на книгу.       — А… Это, Яо, фотоальбом.       Китай отобрал свою руку и уперся обеими в диван, рядом с Ваниным бедром, склоняясь над так заинтересовавшей его древностью.       — Очень старый!       — Да, есть такое.       Альбом был большой, толстый, обтянутый темно-изумрудной ворсистой тканью; внизу на его обложке были пятна пролитого чая, на корешке материя истрепалась и вылезло бумажное основание, на верхний угол была надета золотая скоба, но снизу такая же, видимо, давно потерялась; и между страницами то тут, то там торчали желтые фотокарточки.       Яо вытянул одну, но увидел лишь невнятные образы давно выцветшей фотографии.       — Разве можно так обращаться со своими воспоминаниями? — поинтересовался он, потрясая фотографией перед носом России.       — Хватит, — жалобно попросил Ваня, опуская его руку обратно к альбому и морщась. — Этот альбом дурной.       На секунду Китай явно хотел сдаться, унести альбом обратно на полку и больше о нем не вспоминать, не ранить Ванино сердце, но что-то заставило его остановиться, не то упрямство, не то внутренний дух противоречия удержали его, и вместо того, чтобы пожалеть Ваню и закрыть эту тему, он ухватился пальцами за шершавый край альбома и открыл его.       Ваня попытался вяло, неуверенно воспротивиться:       — Не надо…       — Я только верну фотографию на место… пионер.       Большинство страниц альбома были пустыми, но где-то еще сохранились старые карточки, еще с императорских времен, в большинстве своем либо совсем блеклые, либо чем-то испачканные, залитые; в некоторых местах остались следы вклеенных когда-то, а затем неаккуратно вырванных фотографий, а где-то остались надписи, нанесенные прямо на страницы альбома.       Яо задержался на одном развороте и прочел: «Я и Лизонька».       — Лизонька, — Ваня глядел на лицо Китая, наблюдал за ним, ловил каждую его эмоцию, и своевременно уловил зеленую тень ревности в его глазах. — Моя собака, Яо.       — Только человек искусства мог назвать собаку Лизонькой.       Иван улыбнулся и пожал плечами.       Альбом все еще лежал на его бедрах, а Яо все еще листал старые, потрепанные страницы, склоняясь над ним, сосредоточив все свое внимание на остатках воспоминаний, на пятнах прошлого, которые Ваня не успел или не смог затереть; и его спокойное, чистое лицо то освещалось улыбкой, то омрачалось печалью, в зависимости от того, какие чувства вызывали в нем люди, запечатленные на фотографиях, а Иван, хоть и делал вид, что не хочет делиться с Яо своим прошлым, но не только не препятствовал этому вмешательству, но и открыто потворствовал ему, рассказывая Китаю какие-то интересные истории об отдельных фотокарточках, лаская пальцами лики дорогих друзей, давно почивших в волнах истории, и сам то улыбался, то позволял себе тяжко вздохнуть.       С каждым новым поворотом страницы открывалась новая эпоха его жизни.       Задержавшись над одним из листов, закрыв своей головой его от Вани, Яо несколько минут сидел неподвижно, тихо, только его дыхание было слышно; а потом вдруг он дернулся, схватился за края очередного портрета и с тихим треском бумаги вырвал его из альбома.       Ваня удивился, но даже не успел спросить.       — Что-то не могу найти тебя здесь!       В руках Китая был общий снимок участников СССР, старая, серая, поблеклая фотокарточка; поднеся его к лицу Вани, Яо начал скользить пальцем по запечатленным там фигурам, проговаривая вслух имя каждого, и всякий раз переходя к следующему лишь тогда, когда Ваня кивком подтвердит, что имя названо правильно:       — …Беларусь! А ты же где, Ванечка?       Россия подарил Китаю долгий, задумчивый взгляд, отобрал у него фото, откинулся на спинку дивана, отчего альбом чудом не скатился с его ног, и, тоже поглаживая фотографию пальцем, громко повторил все уже произнесенные имена:       — …и Беларусь! В самом деле, пирожок, меня нет! Как же это так?       Яо смотрел на него пытливо, ожидая, когда же Ваня объяснит свое отсутствие на фотографии, а Ваня глядел в ответ беззаботно и даже позволял себе посмеиваться. Наконец, сжалившись над Китаем, которого того и гляди загрызло бы любопытство, он сделал глубокий вздох и изрек:       — Я там, где ты меня не видишь.       Китай посмотрел России в глаза.       — Не влез в кадр?       — Очень смешно! — обиделся Ваня. — Я, Яо, снимал…       — Ох, — смутился Яо. — Но ты же мог…       — Нет, не мог.       Осторожно расправляя уголки бумаги, Ваня вернул снимок на место, пригладил, в последний раз горько улыбнулся, окинув запечатленных людей взглядом, и хотел было закончить рассматривание фотографий, но Яо вероломно помешал ему, отобрал злосчастный альбом и расположил на своих коленях.       — Я досмотрю.       — Стоит ли оно того?       — Поди и закрой балкон, дует.       Вздохнув, Ваня уперся руками в колени и встал с дивана, отчего старые пружины печально скрипнули. Тяжелые, гулкие его шаги заставили дребезжать стекло в серванте, скрипеть желтые половицы, и от того, как тиха и безжизненна была эта комната, в которой самым живым существом был телевизор, от того, как высок был ее белый потолок и как широки были ведшие в коридор распахнутые двери, каждый Ванин шаг казался в два раза громче, тяжелее и страшнее, словно он был не человеком, а фантастическим драконом, одним лишь взмахом своего хвоста ломавшим горы.       Подойдя к балкону, занавешенному белой тюлью и уже давно распахнутому своенравным порывом сквозняка, Ваня собрал штору в одну руку, отодвинул, взялся другой рукой за ручку балконной двери и вдохнул полной грудью морозный воздух, смог проспекта, усталость прохожих, едва переставлявших ноги в неубранном снегу из-за шуб, пуховиков и вымокших зимних сапог; взглянул на серое, холодное, мертвое, любимое небо, увидел, как черная птица пролетает по нему, паря на мягких своих крыльях, и как она отражается в окнах дома, стоявшего напротив, и как она и ее отражение исчезают из вида; и сердце его вдруг защемило от странного чувства печали, смешанной с радостью, от грусти и восторга, от наслаждения и боли, и от этих чувств слезы невольно наполнили глаза, захотелось сесть прямо тут и расплакаться, словно малое дитя; одинокая снежинка, принесенная ветром, упала прямо на кончик носа, а позади раздался громкий хлопок.       Россия быстро закрыл балконную дверь и обернулся.       Альбом, уже закрытый, лежал на диване, а Китай, все такой же полуобнаженный, со все еще влажными волосами и по-прежнему босыми ногами, стоял подле, опустив руки и голову, переведя вес тела на правую ногу и кусая потрескавшиеся губы.       Ваня удивился:       — Что?       А Яо робко и как будто через силу посмотрел на него, сделал несколько тяжелых, неловких шагов и повис на Ваниной шее.       Дыхание перехватило.       — Я люблю тебя.       Складывалось впечатление, что Китай хотел сказать что-то совсем не то, абсолютно другое, что-то более постыдное и сложное, но нашел в себе силы лишь на это. Ваня обнял его за пояс своими широкими теплыми руками и уткнулся носом в почти ледяные его волосы:       — Что ты там нашел-то такое… ласточка?       Тело Яо было холодным, его руки заледенели, к спине прилип мокрый халат, и Ваня просто обнимал его, терпеливо дожидаясь ответа, дышал ему в макушку, надеясь, что сможет отогреть своим всегда холодным дыханием, и украдкой глядел на старый диван с вытертой обивкой, на котором лежал не менее старый альбом, содержимое которого так взволновало его возлюбленного, так ранило его сердце.       Наконец, Яо как будто полегчало, он оторвался от Ваниного тела, оставшись, однако, стоять очень близко, и не убрав руки с его плеч, и произнес, словно оправдываясь:       — Я просто думал, что ты выкинул, просто думал, что ты не стал хранить, или, ну, знаешь, что ты просто забросил куда-нибудь на полочки, у тебя же есть такие полочки, куда ты кидаешь то, что хочешь забыть, я видел в Москве и в Но…       Ваня схватил его за щеки и наклонился к его лицу:       — Что ты увидел?       И Яо потянул его обратно к дивану, сдавшись.       Вместе они перелистали еще несколько страниц, на которых были навеки сохранены лица друзей, страстей и врагов России, но никому из них ни Ваня, ни Яо уже не уделяли должного внимания; и лишь ближе к концу альбома, среди сравнительно молодых фотографий, оставшихся с последних лет Союза, Ваня, наконец, нашел то, что так взволновало Китай.       — Ого. Я ее помню…       — Мы тогда еще дружили.       — Только дружили?       Обхватив плечи Китая свободной рукой, Россия коротко и пылко поцеловал его губы, и снова взглянул на старинную почтовую открытку, лежавшую далеко не на своих страницах в этом альбоме.       — Хорошо, не только… Но когда я тебе ее слал…       — Когда ты мне ее слал, — улыбнулся Ваня. — Ты думал о том, что я не догадаюсь.       — Я был уверен.       На оборотной стороне ветхой почтовой открытки рукой Китая были написаны какие-то слова, но чернила не пощадило время, поэтому прочесть их было невозможно; однако Россия, закрыв глаза и запрокинув голову, улыбнулся и по памяти произнес:       — «Сегодня очень холодно, поэтому мне не хватает тебя».       И поглядел на Китай нежно:       — И я понял, что это должно значить «я тебя люблю».       Китай смотрел на открытку и боялся ее даже тронуть, и сердце его трогательно трепетало.       — Я хотел, чтобы ты научил меня вязать теплые носки.       — А я перечитывал эти слова чуть ли не каждый день и верил, что однажды смогу тебя согреть.       С величайшей осторожностью, практически с нежностью открытка была убрана в альбом, альбом отправлен обратно на полки книжного шкафа, а в город пришла темно-синяя ночь. В окнах дома напротив загорелись яркие желтые и оранжевые пятна, на экране телевизора появилось лицо диктора вечерних новостей, над проспектом зажглись белые соцветия фонарей; Китай пошел на кухню разогревать скудный холостяцкий ужин, а Россия, всего лишь на минуту оставшись один, провел пальцами по корешку изумрудного альбома, одним этим жестом будто прочувствовав всю тяжесть воспоминаний, хранившихся в старых фотокарточках, и всю сладость слов, давно стертых с бумаги почтовой открытки, но оставшихся в его голове, словно на самой долговечной в мире фотопленке; и, уловив аромат еды, покинул комнату, оставив свою память и ветхую бумагу в покое, улыбнувшись одновременно и сладко-кислому настоящему, и горько-сладкому будущему, такому же неясному, как и ночное городское небо, такому же восхитительному, как и полярная звезда, единственное светило холодных каменных ночей.       И то, что было, стало тем, о чем хотелось вспоминать.