Сахарно

- Иногда, знаешь ли, мне хочется послать себя к распоследнему из чертей. Причём, чем дальше вы с ним будете от меня, тем лучше. Намджун добродушно улыбается и потягивается на диване нелепым амурским тигром, если бы только амурский тигр мог бы быть нелепым. - И что же тебя останавливает? – интересуется потенциальный новый сосед некоего чёрта, и поджимает непростительно розовые тёплые губы. Намджун поворачивается на бок, чудом не свернув стопку музыкальных журналов, уже месяц спокойно проживающих на подлокотнике. - Например, то, что у тебя сахарная кожа и тёплый рот. Как я тебя оставлю, кто-нибудь обязательно тебя украдёт. Юнги фыркает, как заправская кошка, словно он какой-нибудь породистый ориентал или сиамец, а не странная белёсая селёдка, право слово. Намджун от этого улыбается, тянет руку и гладит по сахарно белой щеке тонкими чувственными пальцами. Эти пальцы никогда не давали Юнги жить спокойно, и сейчас он привычно мелко вздрагивает, почувствовав их. - Чушь всё это, ты прекрасно знаешь, что ты один такой фатальный идиот, который решил связаться со мной. Это всё звучит даже обидно, но Намджун прекрасно знает, что другой нежности в его рыбке нет, и он любит такую, какую дают: неказистую, колючую и вредную. Зато, настоящую. - Ладно-ладно, уговорил, хён. Всё дело в том, что ты шепелявишь. Ты же понимаешь, что я могу погибнуть без этих смешных свистящих звуков. - А у тебя пальцы лемурьи. Юнги делает вид, что обижается, что ему страшно неприятно, что его всё это задевает, но оба знают, что это не так. Потому что стандартные отношения для стандартных людей, а сахарный ломкий Юнги ни на грош не верит комплиментам, особенно, о красоте, потому что, чёрт побери, он смотрит в зеркало каждый день. Слова о таланте тоже мало его волнуют, и ещё меньше трогают, во-первых, потому что Намджун сам безумно талантлив, а во-вторых, ну не за хорошую читку людей целуют, с головой укрывшись одеялом, чтобы всякие там Чимины не подсматривали. А вот это, про шепелявость, как-то очень греет. И про сахар тоже, хоть это и банально до трясучки, но у Намджуна как-то так выходит очень необычно и очень уютно. Намджун сравнивает его с сахаром, но не из-за сладости. Просто Юнги такой же колючий и белый, весь из остреньких крупинок, но, стоит его немного нагреть, он превращается в сироп, и раз угодив в него, уже не выбраться. Намджун смеётся, растопыривает пальцы, пробегается ими по контуру профиля Юнги, потом несколько раз гладит по носу, как кошку, простую беспородную, но самую любимую кошку. И просто смотрит. Просто смотрит, потому что от его лемурьих пальцев Юнги так прикрывает глаза, легко и немного смущённо, что подрагивают каштановые ресницы, и почему-то становятся чуть больше видны зеленоватые венки под тонюсенькой кожей век. Намджун невольно любуется, и в его голове тут же рождается песня, как всегда песня, новая и до глупого нежная, такая, как может появиться только у нелепого амурского тигра, очередная песня, которую он никогда и никому не покажет, потому что это слишком интимно, слишком, это только его. - В тот день, когда ты всё же пошлёшь меня к чёрту… - начинает Юнги, но не договаривает, потому что вваливается шумный весёлый Хосок и начинает трындеть, на миллион тем сразу, и Юнги покрывается шипами, острыми колючками, в один миг отлетев от Намджуна и спрятавшись в дальнем углу комнаты, неправдоподобно делая вид, что ему там что-то очень надо. - Хосок!.. – Намджун стонет и тоскливо смотрит на хмурого холодного Юнги. – Хосок… Хосоку, конечно, невдомёк, что он тут странным людям странную романтику испортил, поэтому он всё говорит и говорит, шутит и шутит, от чего Намджун сатанеет. Настроение Юнги, да и он сам, как фигурка из настоящего сахара: тоненькая и хрупкая, одно неосторожное движение может сломать, переломить так, что не собрать заново. Очень сложно с этой селёдкой, холодной, колючей и вредной, беззащитной и ласковой рыбкой с тёплым розовым ртом. Поэтому опытный Намджун только вздыхает, но ничего не делает, молчит и не лезет под руку до самого вечера, пока Чимин пытается Юнги развеселить, и, к слову, добивается в этом определённых успехов. Вот бы, думает Намджун, встречаться с кем-то попроще, с тем же Чимином, или там, Техёном, например. На изнанку выворачиваться не надо, всё просто, всё понятно: накосячил, ляпнул что-нибудь стандартное, приобнял, потискал, и вернул благоденствие и хорошее настроение. А с Юнги всё вечно шиворот на выворот, вечно всё как-то через странное место, и никогда не возможно угадать, что ждёт тебя буквально в следующую минуту. Намджун знает это и почти уже смирился, потому что, конечно же, никакие «попроще» ему и даром не нужны, потому что у него селёдка, самая лучшая в мире сахарная рыбка. Да, он почти привык к тому, что к Юнги невозможно привыкнуть, поэтому он только тихо охает, когда глубокой ночью к нему под одеяло проскальзывает холодное тело, юркает, как заправская скользкая рыбина, и прижимается очень-очень сильно. - Привет, - улыбается Намджун и улыбается немного не смело, потому что одному богу известно, что там Юнги взбредёт в голову. Юнги, кажется, в голову не взбредает ничего, он просто молчит, долго-долго, пока не становится хоть чуточку потеплее. Намджун сжимает его хрупкие ступни между своими, сжимает в ладонях его ладони, и просто греет, привычно безвозмездно отдавая своё тепло. И это может показаться прозаической мелочью, не стоящей даже воспоминания, но из таких вот мелочей сплетается настоящая жизнь, большая и бесконечно уютная, хоть и в высшей мере странная. - Мне понравилось, как ты трогаешь мой нос, - шепелявит Юнги очень серьёзным голосом, берет ладонь Намджуна и тянет к своему лицу. – Потрогай ещё. Намджун опять улыбается, потому что да, с ним не угадаешь. И он гладит, конечно, гладит тонкую переносицу, словно нечаянно, не нарочно проводит подушечками пальцев по мягким розовым губам, казалось бы так не подходящим холодному и сахарно белому Юнги. Но в этих контрастах вся его прелесть, вся его магия, из-за которой простой в целом Намджун уже какой месяц, какой год по уши безвозвратно влюблён. OWARI