сказка о потерянном времени

«Я хочу почувствовать себя живой». Зеленое стекло полупрозрачной бутылки пробуждает воспоминания об июле, теплых ночах и невыполненных обещаниях. На кончиках пальцев – песок, словно сахарный, лизни – и будет сладко. Но он, напротив, соленый. Соленый песок побережья северного моря. Смятый клочок бумаги прячется в горлышке, летит на дно, остается там, полувидимый, погруженный в зеленую безмятежность. На пляже безлюдно – холодной субботой хочется греть нос в изгибе чужой шеи, а не совершать длинные прогулки вдоль серого штормящего моря. Горло саднит сухим кашлем, невысказанными словами, дымом последней сигареты, которая кажется чересчур крепкой. Я бросаю бутылку в море – всплеск, столп брызг, вода проглатывает стеклянный сосуд, он исчезает в седых волнах. Проходит буквально полминуты – и будто бы не было вовсе никакого послания. Мысль, бьющаяся в мозгу одинокой чайкой, прячется в бутылке цвета прошлого июля и растворяется под белоснежным одеялом морской пены. Тротуарная плитка под ногами покрыта тонкой корочкой льда. Я прохожу все расстояние от побережья до центра города, погрузившись в обрывки собственных незаконченных мыслей. Мороз покалывает покрасневшие ладони, чуть покусывает щеки, забирается бессовестным сквозняком под влажный от дыхания шарф. До Рождества восемь дней. Главная улица даунтауна дышит, поет вечным голосом Синатры, заливается смехом туристов, пахнет свежими коричными булочками из многочисленных кофеен. Кругом мерцают светящиеся вывески, крошечные шарики гирлянд свисают с покрытых снегом карнизов. Если оторваться на секунду от всей этой предпраздничной суеты, вдохнуть полной грудью и поднять взгляд на небо – увидишь мерцающие снежинки, танцующие в иллюминированном полумраке. Они падают на нос, облепляют твои щеки, но если ты по-детски высовываешь язык, стараясь поймать их намеренно, они облетают тебя стороной. Мне хочется рассказать кому-нибудь об этом. Об этом вечере – о том, что если бы я рисовала его, там было бы много синих полутонов, от василькового до сапфирового, а еще желтый, маленькие вкрапления ярко-желтого, как у Ван-Гога в его «Звездной ночи». А еще – мне хочется рассказать сказку о потерянном времени. О том, как оно ощущается сухим песком в пальцах (щекотно, зыбко, трещит, если зажать песчинку между ногтями). О том, как твои мечты светятся перед тобой маяками, как ты плывешь к ним по черному морю, загребая холодную воду ладонями, но потом наступает темнота. Ночь спускается чинной поступью, целует твой покрытый испариной лоб холодными губами. И реальность твоя – темнее дрожащего пространства под сомкнутыми веками. Маяки остаются на чужих фотографиях – гладкие на ощупь полароидные фотокарточки, застывшая во временном континууме секунда вечности. Миг в черно-белой обработке – до которого время бежало ошеломленно, истерично, как испугавшаяся громкого выстрела собака, и после которого оно не сбавляет ход, а наоборот, ускоряется, летит, практически отрываясь от земли. Я выдыхаю воздух рваными клубами. Я хочу рассказать кому-то (тебе, именно тебе) о вечности, прижимающей дуло к виску, отсчитывающей секунды, складывающиеся в годы. Я хочу выложить «carpe diem» золотыми бусинками под твоими красивыми веками, чтобы каждый раз, когда ты закрывал бы глаза, чтобы засмеяться, ты ловил бы этот момент губами. Записка кривым почерком на желтом стикере: «Не называй людей своими». Знаешь, все вокруг ритмично и зыбко, как звуковые волны. Влюбленность выглядит красивым падением, снятым на профессиональную пленку – камеру держал в руках сам Гас Ван Сент, не меньше – и я падаю, и тот, кто толкнул меня, падает рядом. И мы летим, как Алиса летела в кроличью нору, растрачивая время на поцелуи и раздумывания о жизни. Но потом мы замечаем, что пространство вокруг больше похоже на вязкий кисель, нежели чем на неощутимый воздух. И вот карие глаза напротив отдаляются, и кто-то шепчет «Прости», и съемочная группа сворачивается (ведь надо еще забрать детей из школы, приготовить ужин, рассказать кому-то сказку на ночь). Тремя месяцами позднее я сижу в баре, вижу этого человека с гитарой наперевес, и понимаю, что все выдумала. Что история в моей голове была словно из-под пальцев Брэдбери, пока он с радостью вжимал серебристые кнопочки новой печатной машинки, расставлял абзацы, несся на волне вдохновения. Но никто больше этого не чувствовал. Только я. Человек с гитарой знал мою оболочку, помнил мое имя, улыбался мне – но все остальное – ложь или фантазия, называй, как хочешь, суть не изменится. Еще он никогда не целовал меня – это тоже было выдумкой. I’m sick of losing soulmates* (слышишь эту песню в восемь утра, выцепляешь на слух одну-единственную фразу, думаешь о ней целый день, пока люди тенями идут мимо, кутаясь от колючего мороза). В твоем листе контактов тридцать три человека. Тридцать три человека, тридцать из которых – случайные наборы цифр, ворох выцветших воспоминаний, меняющиеся города, фамилии, цвета волос. Они остаются в твоей жизни привидениями – порой встречаешь в автобусе, и делаешь вид, что не заметил, потому что если сейчас вы будете молчать смущенно, думая каждый о своем, или того хуже заведете пустяковую беседу ни о чем, то что-то внутри сломается, ты запомнишь его другим, он запомнит тебя другим. Легче сделать вид, что никогда и не пересекались, и пусть они останутся фотографиями на старых телефонах с плохой камерой, отголосками шестнадцатилетней беззаботности, пахнущей водкой с кленовым сиропом. Казалось бы, привкус кленового сиропа еще терпкий на губах, будто мы пили его еще вчера. Кто-то несет еще одно сердце под своим, кто-то трещит о грядущей свадьбе, кто-то постигает все прелести семейной жизни – я стою посреди этого бразильского карнавала в полном шоке, мне хочется крикнуть: «Остановитесь, мне всего двадцать с небольшим, я хочу влюбиться в кого-нибудь до треска в ушах и сбежать с ним в другой город на попутках, я хочу увидеть мир, хочу, чтобы северное сияние отражалось в глазах и небо падало, падало на нас нещадно, приближалось, как сумасшедшее. Я хочу жить. Я хочу дышать. Я хочу знать, как выпрыгивает сердце, когда ты счастлив. Я хочу знать, как тебя держат за руку, когда на самом деле любят. Я хочу знать, как на тебя смотрят, когда боятся отпустить». Записка кривым почерком на оранжевом стикере «Нас где-то наебали». Хоть раз в жизни ты увидишь, как человек, который взрывал в тебе фейерверки сотни тысяч мгновений назад, целует другого – в наше время социальных сетей это не так уж и сложно, люди привыкли делиться отрывками своей жизни, и ты даже не чувствуешь себя неловко. Ты привыкнешь, что долгие беседы сходят на нет, что люди перестают родниться душами, что что-то однажды щелкает, будто переключатель – и уже не нужно долгих и неуместных прощаний, все происходит само собой, ты отдаляешься. Я не знаю, с кем делить спонтанные разговоры ни о чем, у кого позаимствовать света, с кем цитировать Дугласа Сполдинга, с кем сбегать в два ночи и делать ангелов на снегу, очерчивать их крылья задубевшими пальцами. “Mennesker trenger mennesker”** И если ты однажды придешь (не важно ни время года, ни сам год, ни стечения обстоятельств, ни цвет твоих глаз, ничего-ничего-ничего не важно) если ты однажды придешь, то руки твои будут пахнуть морской солью, и ты будешь улыбаться так, словно что-то знаешь и ты скажешь «Ты же хотела почувствовать себя живой» и ты зажмуришь глаза, прочитаешь бегло «carpe diem» и поймаешь мои губы своими. Но пока мы на ниточке от Рождества, залитая огнями и смехом улица сверкает и полыхает, как неосторожный пожар, брусчатка скользкая и разноцветная под легко ступающими ногами, и люди уходят, люди уходят, а время сыпется сквозь пальцы песком, а во мне настолько много слов, что я предпочитаю молчать.