Рисовать его портреты

      Закончится ли когда-нибудь то, что и не должно было начинаться? Утопия, дно, совершенная пустота. Тьма, которая не отпускает и подчиняет. Уносящие вниз цепкие руки. Рисовать каждый вечер его портреты как смысл жизни. Точить грифель, воспроизводить в памяти черты лица, нежно касаясь карандашом бумаги. Набрасывать незамысловатую основу, превращая её в совершенство, всё ещё слишком далёкое от оригинала.       Линии воспроизводились на листах всё быстрее, руки набивались и оттачивали это лицо так, что теперь сложно было закрывать глаза и не видеть его в пустоте. В мрачной пустоте подсознания грифелем нейронов мозга оставались отпечатки, которые невозможно увидеть, невозможно объяснить или потрогать. Лишь чувствовать. Чувствовать каждую секунду, каждое мгновение, каждый божий день. Вскрывая тела видеть в зеркальных отражениях его глаза, чувствовать его парфюм от каждого оторванного куска плоти. Весь мир пропах этим тяжёлым и горьковатым запахом. Даже обливаясь литрами чужой крови спрятаться было невозможно.       Вкус мяса изменился. Изменились все вкусы. Однажды мимолётно учуянный запах заменил собою всё. Это сводило с ума и доводило до осознанного безумия, с которым невозможно было бороться. Как можно бороться с мыслями, что стояли перед глазами и вне сознания, вне понимания и времени? Как можно бороться с желанием подчинить, сломать, подстроить под себя того, кто так далеко, до кого дотянуться невозможно? Можно пытаться, ставить ловушки, тянуть руки и взывать о пощаде, но он всё ещё будет слишком далеко. Слишком хорош в своём несовершенстве. Хрупкий, нестабильный, человек со слишком большим количеством нервных и психических нарушений. Человек, ставший недосягаемой жар-птицей. Или фениксом, вечно восстающим из пепла? Но почему нет ни одной возможности обратить его в этот пепел лично? Руками, что рисуют его портреты каждый вечер. Глазами, перед которыми ежесекундно было его лицо. Ножом, в котором отражаются его глаза. Почему всё это... так далеко? Ведь он неидеален. Слишком неидеален, чтобы мыслить настолько наперёд, но слишком идеален, чтобы не понимать ничего.       Касаться его рук, лица, губ. Касаться каждой частички его души, тихонько, подушечками пальцев, пытаясь не спугнуть. Хранить его доверие так страстно, что дрожит всё тело. Его руки в крови, лицо в крови, губы в крови. Хочется остаться в этом мгновении навечно, лишь видеть человека напротив и рисовать, рисовать так много, до крови, до коликов в пальцах. Коснуться хотя бы раз застывшего на мгновение сердца, ощутить передающийся по артерии поток, едва сдавить, почувствовав биение.       Касаться его губ, рук, ощутить каждый сантиметр собственным телом. Размазывать пятна крови на его коже, а затем перетянуть всё бинтами, коснуться лба губами, чтобы слиться в одном безумии и сжать его руку пальцами, сильно, до крупных синяков. Чувствовать всем. Губами, глазами, телом и душой... И рисовать. Рисовать его портреты каждый вечер. Рисовать его портреты как смысл жизни.       Грифель уже давно стёрся, а росчерки по бумаге оставляли грязные следы. Иллюзии питали, а он... он всё ещё остаётся слишком далеко. Где-то там, за чертой, за которой не видно в кровь истерзанных, дрожащих рук, крепко сжимающих карандаш.