После тренировки.

Юрий уже застегивал молнию на своем рюкзаке с формой, как вдруг услышал звук открывающейся двери. — Господи, моя Русская Принцесса. А ты хорошеешь с каждой нашей встречей. Плисецкий догадался, кто это, даже оборачиваться не пришлось. Медленно досчитал про себя до десяти. Ему было уже двадцать, годы шли, а эта личность раздражала его ровно так же, как и пять лет назад. Потом обернулся, перекинул через плечо длинные завязанные в хвост волосы. — Что тебе нужно, Жан-Жак? Канадец широко улыбался. Очень уж давно он не откатывал в одном чемпионате с Плисецким. Уже и забыл почти, какой он. Вырос, вымахал выше Джей-Джея сантиметров на пять. Зеленые глаза смотрели спокойно и одновременно устало. Успокоился, угомонил свой характер. Волосы длиннющие, как у Виктора были в свое время. Только вид более дерзкий, потому что виски Плисецкого были выбриты. Ну, на то он и Плисецкий. Стоял, перекинув свой рюкзак через плечо, и выжидающе смотрел. Юра знал: что бы ни сказал тогда канадец, это бы его не удивило. Он изучил надоедливого фигуриста вдоль и поперек и знал абсолютно весь его лексикон, который становился только более противным ему с годами. Комплименты приобретали какой-то мерзкий подтекст, заигрывания становились все раскованнее и весь Джей-Джей в принципе стал Плисецкому очень неприятен. Ругаться с ним не хотелось, да и было это абсолютно бесполезным занятием. Сейчас хотелось только скорей добраться до отеля, заказать еду в номер и забыть обо всем до следующего утра. — Юра, неужели ты мне не улыбнешься даже? — сделал огорченный вид Леруа. — Я, может, океан пересек именно ради твоей улыбки. — Могу на твоей могиле станцевать. На большее не рассчитывай. — Юра поднял руку, помассировав переносицу. В висках начинало отчаянно гудеть, предупреждая о наступающей головной боли. — Какая же ты все-таки противная, Принцесса. — Грустно вздохнул в ответ канадец. — Даже не улыбнешься напоследок перед тем, как я уведу у тебя золотую медаль. — Ага. Вперед. Смотри только ноги не поломай, пока будешь гнаться за тем, что тебе недоступно. — Юрий поправил лямки рюкзака, застегнул куртку и, обойдя Жан-Жака, вышел наконец из раздевалки.

***

Когда Юра закончил тренировку, на улице уже стемнело. Накинув на голову капюшон толстовки, парень достал из кармана телефон и принялся сосредоточенно разматывать наушники. — Ты даже не расскажешь, как прошла тренировка? — в очередной раз услышал он голос позади. К счастью, этот голос принадлежал не назойливому канадцу. От этого тихого, глубокого баритона внутри у Юры все словно наполнялось теплом. Этот голос был родным, мягким и самым любимым. Алтын подошел к нему и аккуратно обнял со спины, утыкаясь лбом между лопаток. Эта привычка сохранилась еще с тех времен, когда Юре было пятнадцать, только в те времена казах еще был «большой ложкой». Теперь же оставалось только утыкаться в лопатки вымахавшему русскому, но Отабек и не жаловался. Да и Юра любил, когда он так делал. Плисецкий развернулся в объятиях и наклонился, оставляя еле заметный поцелуй в висок. От Алтына пахло сигаретным дымом, мятой и теплом. От него пахло домом. Его объятия — самые ценные. Его присутствие в жизни Плисецкого стало необходимым как воздух.

***

Еще лет пять назад скажи кто Юре, что у него будут возникать такие смешные ассоциации о ком-то, он бы скорчил презрительное выражение лица и окрестил бы того человека придурком, добавив, что это все мерзко. А потом в его жизнь ворвался Отабек. Ворвался буквально. На мотоцикле. Предложил дружбу. И еще года два Плисецкий тупил. Все не мог понять, почему его «дружба» совсем не хочет дружиться с Алтыном. Он смущался, краснел, запинался и лупил несчастного казаха за каждое прикосновение. При этом сам, когда они катались на байке Отабека, так отчаянно прижимался к парню, цеплялся руками за мягкую кожу черной куртки, а потом с невозмутимым видом заявлял, что все это из-за того, что байк заносило на поворотах и он не хотел с него ляснуться и переломать все кости. А потом они летели вместе одним рейсом в Россию из США с очередных соревнований. В последний момент Юра поменял свой билет на соседнее с казахом место. Одиннадцать часов в воздухе. У Юры ужасно затекли ноги и он весь извертелся, пытаясь сесть поудобнее и заснуть. Ему только недавно исполнилось семнадцать, а вырасти он успел на все добрые двадцать. Прибавленные десять сантиметров в росте тогда не приносили никакой радости. Алтыну же было вполне комфортно. До того момента, как Плисецкий случайно зарядил ему локтем в бок. И еще раз. И потом еще пять раз. Казах вздохнул и повернулся к извивающемуся Юре. Тот сдернул наушники и раздраженно бормотнул извинения. Отабек же опустил разделяющий их подлокотник, наклонился и схватил русского за лодыжки. Офигевший на тот момент Юра даже забыл, что надо брыкаться. Казах же положил его ноги на свои, накрыл их обоих пледом и буркнул: — Спи. — Закрыл глаза. Плисецкий хотел возмутиться, но было так тепло и удобно, что он торопливо захлопнул варежку и принял мудрое решение не вякать. А потом подвинулся к Беку ближе и уткнулся лбом ему в плечо. Алтын приоткрыл один глаз, посмотрел на утихшего Юру, но ничего не сказал, лишь еле заметно улыбнулся уголками губ. Русский фигурист же набирался смелости. Наконец решившись, тихо прошептал: — Я не могу с тобой дружить больше. У меня не получается. И застыл в ожидании ответа. — И почему ты так решил? — Казах повернул голову на покрасневшего как помидор Плисецкого. — Потомучтотымненравишься. — Залпом и в одно слово пробормотал Юра. Воцарилось молчание. Спустя бесконечные секунды Отабек вздохнул: — Дурак ты. От этих слов Плисецкому будто сорвало тормоза. Это он и боялся услышать. На глаза набежали злые слезы, а он не хотел рыдать при Отабеке. Особенно после таких слов. Фигурист подорвался и побежал по салону самолета прямиком к туалету. К его удаче, там никого не было. Он забежал внутрь, захлопнул дверь и повернул кран с водой, журчание которой заглушало его всхлипы. Он осел прямо на пол, согнув ноги в коленях, ибо места в этом закоулке было недостаточно. Зарылся руками в волосы, беззвучно рыдая. Так и знал. Так и знал, что произойдет именно это. Теперь из-за своих тупых чувств он и единственного друга потеряет. В висках ломило, голова болела так, словно кто-то засунул ему спицу в мозг и активно ей там шевелил. В дополнение ко всему в дверь кто-то постучал. — Проваливайте. — Отбросив показушную вежливость, простонал Юра. Не до того было. — Юр, открой. — За дверью раздался голос того, кого он хотел слышать, а уж тем более видеть в последнюю очередь. Плисецкий только и смог прохрипеть «нет» в ответ. — Открывай, а не то я эту дверь выломаю. — Голос Отабека не дрогнул ни на йоту, интонация была все такая же, но Юра не сомневался, что свое обещание он бы с легкостью выполнил, несмотря на последствия. Быстро вытерев слезы рукавом толстовки, парень поднялся и отщелкнул задвижку. Алтын зашел, повернулся, чтобы вновь закрыть дверь… и так и замер, предоставив Юре возможность любоваться его бритым затылком. — Скажи мне… — Медленно протянул казах, — все русские так резко реагируют на любые слова, даже не выслушав собеседника до конца? — По-моему, ты сказал что хотел. Я дурак, позволивший чувствам взять верх над собой. Я зарекался не делать этого. И вот, что в итоге. — Осипшим от беззвучных рыданий голосом огрызнулся Юра. — Ну дурак. — Опять вздохнул Отабек. Потом повернулся и подошел вплотную к Юре. И выдохнул вновь: — Совсем дурак. И поцеловал. У Плисецкого в эту же секунду внутри все словно оборвалось. Мозг не верил в происходящее еще секунду. И тут на талию Юрия легла теплая широкая ладонь, привлекая к себе еще ближе. И в сознании что-то щелкнуло. Он хватает Алтына за плечи, прижимаясь крепче, жадно отвечая на поцелуй. Уже не пятнадцать, уже можно. Можно кусать желанные губы, отвечать на поцелуй со всей той накопленной нерастраченной страстью. Хочется дальше, больше. Руки сползают вниз, тянут черную майку Отабека, чуть царапая при этом живот казаха. Алтын от этого вздрагивает и еле слышно низко стонет прямо в неразорванный поцелуй. Зарывается рукой в длинные пшеничные волосы, целует все напористей, казалось, воздух в легких уже давно должен был закончится, а они все не отрываются друг от друга. Дверь вдруг начинает трястись от стука кого-то стоящего снаружи. На парней это действует, как ведро холодной воды, и они резко отлепляются друг от друга. — Освободите ванную комнату, это небезопасно! — послышался голос стюардессы. — Черт… — выдыхает казах. Впервые он не выглядел невозмутимым. А Юра… А Юра был похож на довольного кошака: улыбался ехидно, словно это и не он рыдал тут несколько минут назад. Отабек окинул Плисецкого взглядом. Волосы были взлохмачены, губы опухли, а глаза краснющие от слез, но при этом сияли, как два зеленых прожектора. Картина на загляденье. Но красивый, зараза, до боли в глазах. И все это теперь его, Отабека. Потом был долгий проход по салону самолета под осуждающие взгляды стюардессы, потому что по их виду было ясно, что они там не в шашки совсем играли. И даже не в шахматы. Остаток полета был лучшим в жизни Отабека и Юры. Потом начались отношения. И было сложно. Были раздельные соревнования. Были совместные чемпионаты. Были времена, когда они не виделись неделями, хоть и пытались проводить вместе все свободное время. А полтора года назад Отабек переехал в Питер и они стали жить вместе. Потому что больше не могли так. И с тех пор были неразлучны.

***

Юра улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям и вновь наклонился к Алтыну, оставляя поцелуй в уголок губ. — В раздевалке столкнулся с Леруа. — Поведал он казаху. — Годы идут, а он такой же мерзкий идиот, как и прежде. — Не ругайся. — Отабек достал из кармана пачку с сигаретами. — Я же знаю, что это ты больше так, по привычке, а не потому что действительно так думаешь. — А ты не кури. — Юра забрал пачку из рук парня, закидывая ее во внешний карман рюкзака. Потом он прижался ближе к Алтыну, уткнувшись подбородком в затылок невысокому казаху, обнимая крепче. До ушей донесся тихий вздох, после чего последовал нежный поцелуй в белую шею, за которым почувствовался легкий укус. Словно мягкое наказание за строптивость. Сердце Юры защемило от переполнявшей нежности. Он и забыл совсем, что они сейчас стоят на улице под падающим снегом, где-то в центре Осло. Забыл, что ему холодно и он устал. Он был готов стоять вот так вот вечность, лишь бы рядом с ним стоял этот молчаливый казах, что пять лет назад ворвался в его жизнь и предложил дружбу, которая потом переросла в любовь. Которая воспитала Юрия и сделала из него наконец нормального, живого человека. Он научился принимать себя и принимать других. Он не был больше тем оголенным комком нервов, тем маленьким озлобленным на мир мальчиком. Он ведь боялся тогда показать хоть малейшую положительную эмоцию, опасаясь, что ее примут за слабость и посчитают самого Плисецкого слабаком. Отабек научил его стойкости, он научил его спокойствию. Он научил его не боятся жить с открытыми глазами и открытым сердцем. Он научил его мягкости и доброте. Постепенно и осторожно он приручал Юру. Никогда не давил, никогда не переходил грани. Никогда в его поведении не было того, что бы хоть хоть как-то походило на Никифорова, при упоминании о котором после Финала Гран-При Плисецкий еще несколько месяцев съеживался, закрывался от людей и выпускал язвительные колючки. Наконец, Отабек научил его любить. Любить в ответ, отдавая себя и не прося взамен ничего. Он не сломил его, он не изменил его характер. Он лишь принял его. Подстроился под Плисецкого и подстроил того под себя. И за это Юра был благодарен. И любил. Любил так сильно, до боли в сердце, до слез в глазах и до дрожи в коленях. Любил так сильно, что дальше уже некуда. И тогда, несмотря на изнурительную тренировку, которая была тем днем, несмотря на неприятную встречу с канадцем, Юра был готов стоять так вечность. Но Отабек отстранился и сказал ему: — Пойдем в отель уже, а? Я нам еду в номер заказал. После этой фразы Юра понял, что можно любить Алтына еще сильней.