Отверженный

Почти сразу после памятного бала в доме Фамусова город потрясла очередная новость: секретарь Павла Афанасьевича, Алексей Степанович Молчалин покончил жизнь самоубийством – выбросился из окна второго этажа. Скудные пожитки его быстро поделили между собой чудом нарисовавшиеся родственнички, однако толстую тетрадь – дневник покойника – никто не удостоил даже взглядом. Как-то поздним вечером Софья Павловна обратила внимание отца на темную фигуру, с полудня прохаживающуюся под окнами их дома. Фигура была молода на вид, и слонялась туда-сюда безо всякого видимого дела. Чиновник посоветовал дочери не забивать голову всякими глупостями – вот поначиталась заграничных книжек! – и вскоре весь дом уснул. Тем временем фигура, дождавшись, пока все вокруг смолкнет, ловко забралась в окно - то самое, печально известное - и проникла в чуланчик под лестницей - обитель недавно почившего Молчалина. Быстро обведя комнату – скорбным? – взглядом, фигура остановила блестящие в темноте глаза на лежавшей рядом с чернильницей тетради. Тонкие изящные пальцы ловко пролистали страницы – и вдруг остановились… *** …Угождать всем людям без изъятья, - Хозяину, где доведется жить, Начальнику, с кем буду я служить, Слуге его, который чистит платья, Швейцару, дворнику, для избежанья зла, Собаке дворника, чтоб ласкова была... Так завещал мне отец. Так я жил. За те три года, что я был секретарем у Фамусова, я приобрел репутацию хорошего человека, и вскоре во всей Москве не нашлось бы ни одного чиновника и ни одного дворника, который бы отозвался обо мне плохо. А! Спросите, зачем мне хорошие отношения с дворником? Так ведь его обидишь, а он, собака, барину донесет! Вот и приходится со всеми ладить да каждому кланяться. Мне не сложно – я привык. У начальника моего, Фамусова, есть дочь – Софья Павловна. Хороша лицом, умеет вести себя в обществе, да и приданым не обижена… К тому же породниться с чиновником – верный способ сделать себе карьеру. Немного погодя я решил приударить за служанкой Лизой. Пускай обо мне при Софье Павловне да Павле Афанасьевиче теперь лестно отзывается. На подарки потратился, правда, да вот только как по-моему, игра стоит свеч. В общем, дело шло к свадьбе – я даже провел ночь в компании Софьи – всю ночь мы пели! – как вдруг… Я не могу сказать точно, когда все изменилось… Когда изменился я… Ты появился, как гром среди ясного неба – чистый, светлый, прекрасный, непорочный, яркий… Ослепительный… Мы встретились на пороге дома Фамусовых. Я тогда только отходил от пережитого испуга – столкнулся с Павлом Афанасьевичем у комнаты Софьи! – а ты… Ты летел к любимой, твои чувства не остыли за годы разлуки… Ума не приложу, почему я так решил, да вот только в сердце тотчас что-то защемило от твоего взгляда… Мы столкнулись с тобой в дверях, и ты даже не узнал меня – лишь наспех пробормотал какие-то извинения и взлетел вверх по лестнице. А я… Мне кажется, я никогда не забуду твоего взгляда, так равнодушно скользнувшего по моему лицу… Не отошел я даже некоторое время спустя. Всегда был превосходным наездником – не понимаю, что случилось в тот момент. Я вскакивал на лошадь – уже поставил ногу в стремя, и вдруг подумал, что за те три года, что мы не виделись, ты меня, верно, забыл… И так от этой мысли горько стало, что голова закружилась, а перед глазами все потемнело – я упал с лошади. Не потерял сознание, нет – хотя так, быть может, и показалось бы из окна, - просто от одной только возможности того, что я столь ничтожен для тебя, пропало всякое желание жить и хоть что-то делать… Но когда, когда это стало для меня настолько важно?! Заходя в зал, я торопливо уверил присутствующих, что со мною все в порядке. Не сводя внимательного взгляда с твоего лица, пытаясь уловить каждую мелочь, я силился разгадать твои чувства. Но все, что я прочитал на лице твоем – лишь презрение и недоумение, в то время как эта дурочка Софья тщетно прятала свое волнение… Не знаю, с чего это я вдруг почувствовал сильнейшее отвращение к себе, к своей жизни, ко всему свету в целом… Но я тут же подавил эти вольнодумства. Тогда же я убедился в глупости девчонки этой, Софьи. Так вот почему ты так отреагировал на мое появление! Она выдала наши «чувства», и теперь ты видишь соперника во мне! Воистину говорят, что злые языки страшнее пистолета! О горе мне, горе! Как я, должно быть, тебе противен… Сам не знаю, почему сердце мое так билось в груди, когда мы с тобой остались наедине. Возможно, причиной тому твои слова, подслушанные мной за дверью. Ты… Ты правда такого мнения обо мне? «Услужлив, скромненький, в лице румянец есть», - ох, как же я рад был слышать эти слова! В тот момент я поклялся себе, что стану достойным в твоих глазах. Мне так и не удалось спрятаться за стеной холодного отчуждения. Как можно было сохранить лицо, когда ты такой… Такой… Остроумный, веселый, красивый, блестящий, ослепительный… Безупречный… Знаешь, мне почему-то казалось, что ты должен был оценить такие качества, как умеренность и аккуратность… Но боже мой, почему вместо восторга, или хотя бы одобрения, я снова встречаю в твоих глазах недоумение и брезгливость! Отвращение! Заинтересованность, молю тебя, Боже, всего лишь отблеск интереса в твоих глазах! Так странно: меня никогда не волновал цвет глаз, лишь твой я почему-то запомнил, но теперь… Теперь я постоянно вижу твои глаза на лицах прохожих. И… Почему так больно в груди? Отчего в горле стоит ком? Мой секрет, моя маленькая тайна – покровительство. Нет, конечно, сейчас многие знатные люди пристраивают к местам своих протеже, но тут важно знать, к кому примазаться… Татьяна Юрьевна. Вот она – мой ангел, моя покровительница! Как случится со мной что-нибудь, приключится беда, а она уж тут как тут: «Что стряслось, дражайший Алексей Степанович, чем я могу помочь вам?» И стоит только горестно поплакаться, как то: «Ах, матушка моя, ах, благодетельница! Вот, мол, так то и так то, подсоби, чем можешь, порадей за меня, замолви словечко!» Уж не знаю, что она там делает, но на другой день глядь: ушла гроза, рассеялись тучи! Да вот только секретом своим я ни с кем никогда не делился и никого Татьяне Юрьевне не представлял. А то как если обоим покровительство потребуется, а у нас – конкуренция? Нет, уж чем-чем, а этой благодатью я не делился ни с кем! Но твои речи так и дышат вольнодумством, а взгляды, отпускаемые собравшимися в твою сторону все недовольнее. Здесь назревает скандал, и… Татьяна Юрьевна! Совершенно невозможная доселе мысль мелькнула в моей голове. Сведу тебя с Татьяной Юрьевной – она поможет! Я просто хочу тебе помочь… Я просто хочу тебя спасти… Я просто хочу… Нет! Твои слова не дают мне покоя. Чтоб кроме вас ему мир целый Казался прах и суета… Чтоб сердца каждое биенье Любовью ускорялось к вам… Чтоб мыслям были всем и всем его делам Душою – вы, вам угожденье… Знаешь… Тогда, в нашу первую встречу у Петринских, когда мы впервые были представлены друг другу… с тех пор ты один владеешь всеми моими помыслами… Мне казалось, что за три года все прошло, но сегодня… Если тогда... в беседе с… Софьей… ты описывал любовь… то что же чувствую сейчас я? И… мне почему-то кажется, что я… я тебя… Я медленно спускаюсь по лестнице, медленно выхожу на улицу… В ушах шумит, и я все еще слышу твой ответ… «Я езжу к женщинам, да только не за этим»… Не за этим… Этим… К женщинам?!... И ледяной ветер пронзает все мое тело крошечными ледяными иглами. Весь оставшийся вечер я пытался хоть чем-то привлечь твое внимание. Последний мой шанс стал последней попыткой моей: понравиться свояченице Фамусова – вечно брюзжащей и всем недовольной старухе Хлестовой. Великий Боже, что, что я опять сделал не так?! Почему ты снова меня презираешь?! Мне было нестерпимо больно слушать все эти речи о твоем сумасшествии – ведь я знаю, что все совсем не так! Да как может, как только смеет эта вздорная барышня распускать такой подлый слух, такую гнусную ложь! Больше всего на свете хотелось не медля ни секунды броситься к тебе, все рассказать, во всем признаться…. В тот момент меня остановило только одно – страх еще больше упасть в твоих глазах, хотя, кажется, куда уж ниже! Ведь ты так искренне любишь Софью, что решишь, будто я нарочно клевещу на нее, будто я ревную… Нет, я не смею, не смею! Так значит, ты любишь ее настолько пылко, что ни для кого иного в твоем благородном, великодушном сердце не найдется даже уголка?! Нет… Тем более – для меня… И кружа в вальсе Софью я хотел лишь одного: и дальше слушать твой звонкий голос, внимать твоей речи, такой жаркой и страстной… У меня по всему телу мурашки, бьет дрожь… Жарко, как же мне жарко! Душно – задыхаюсь! Ты хочешь уехать? Уйти, и не обмолвиться ни словечком на прощание? Ах, моим сердцем овладевает отчаянье! Я сейчас же, немедленно рву со своей старой жизнью, с этой должностью, с этими знакомствами и связями… Нет! Не желаю ничего боле! Все, сегодня же объясняюсь с Софьей, прощаюсь с Лизой – и прочь, скорее прочь отсюда! Я даже рад был тому, что Софья Павловна слышала все – обстоятельства сложились как нельзя лучше, я еще мог тебя догнать! В то мгновение я наконец-то поверил в то, что судьба благосклонна ко мне. Как же легко на сердце сразу сделалось! Да, я был поистине счастлив… Пока не поймал на себе твой взгляд. И правда, быть противным тебе – мое проклятье! Мы стоим на мостовой, и ледяной дождь заливает глаза. Я протягиваю тебе руку, а ты… Ты лишь плюешь мне в лицо. Не могу поверить, но я сказал тебе все, все… Я божился, клялся, обещал измениться… Но ты только развернулся, сел в карету и уехал… Колеса напоследок обдали меня слякотью, грязью с дороги и холодными, мутно-коричневатыми от дорожной пыли каплями. На мне нет сухого места, но… Я все продолжаю стоять и смотреть туда, где еще совсем недавно, вот, буквально минуту назад, в заднем окошке кареты виднелась твоя спина и тонкий профиль… Оставлен! Осмеян! Отвержен! Не хочу… Ничего больше не хочу… Жить больше не хочу… *** Высокий и стройный молодой человек еще раз пробежал глазами по строчкам, выведенным мелким, нервным почерком – автор ничуть не скрывал волнения - и глубоко вздохнул, прикрыв глаза. Потом свернул листок вчетверо, спрятал его у себя на груди – у самого сердца – и вышел на улицу. Там он еще долго стоял, запрокинув голову к серому ночному небу и подставляя лицо ледяным струям дождя…