Только чтобы убить

Слабость мешается со злостью, пропитывая каждую клеточку такого уставшего, такого хрупкого, особенно в сравнении с махиной проклятого Моби Дика, тела. Ужас холодной тенью нависает за плечами вместе с Расемоном. Рюноске давно не было так нехорошо, даже когда он был побежден, переломан, когда боль, острая и горячая, затопила собой. И хочется, впервые за жизнь, впервые за верную службу чужим приказам, возмутиться, усомниться в том, что он пригоден для того, чтобы оправдывать чужие ожидания. Опустить руки, хотя бы на время, для передышки. Но он не может поступить так. Рюноске говорит Ацуши, что устал, поэтому не станет убивать его, но это не совсем правда. Он не может позволить усталости сломить себя. Ведь тогда тупого тигра уже не спасет никто. О том, что тогда никто не спасет и города под ними — того самого города, в котором все, кого он знает, сестрица, Дазай-семпай, Мори-сан, все, с кем работал, отказывался веселиться и пить, те, кого схоронили уже — на одном из кладбищ, с помпой, с траурными процессиями, либо прикопали, словно собак, сбросили с пирса с камнем на шее, все, кого он только наметил убить — Рюноске вспоминает лишь бегло, и их будущая горестная судьба совсем не волнует его. Рюноске двигается вперед, машинально переставляя ноги, раздумывая только о том, что им, видимо, не спастись вместе с теми, кто внизу. Значит, времени у них очень мало. Глава Гильдии, этот чертов пафосный мужик кричит что-то там о деньгах, и Рюноске лишь морщится. И устало улыбается. Ничего, на любой из его миллиардов у него есть свои — миллиард оттенков чувств, которых он до этого не знал. Ощутимая дрожь в сердце, неповторимое бурление в крови от того, что тот, над кем бы ты желал властвовать, лежит у ног, и ты ставишь ему на голову одну, чтобы лишь слегка удержать на месте, а он — покорно расслабляется, словно так оно и должно быть, словно сам мечтал об этом. Яркое, почти торжествующее изумление, что в перехваченном чужом взгляде, взгляде врага, с которым ты грызся насмерть, лишь доверие, быть может, такое же иллюзорное, как и ощущение того, что у моря нет второго берега, зато все же огромное, если подавить в себе сомнение в людях. Рюноске впервые пытается сделать это — хоть немного перестать ненавидеть и себя самого, себя, способного нести лишь смерть, и, может, и нечто другое: спасение. Он не даст Накаджиме Ацуши умереть, даже если все остальные сдохнут. Таковы его прихоть и последнее желание. Он спасет его, только чтобы убить. Но сделает это! Сделает без всяких колебаний. Рюноске чувствует теплое тело руками, такое опасное, сильное тело, прикрытое лишь тонкими штанами и рубахой, неспособными скрыть жара кожи. И силы будто ненадолго возвращаются целиком. Тигр готов подчиняться ему, как более опытному, даже смешно. Тигр, кажется, сам готов защищать именно его, а не только Йокогаму — смешно вдвойне. Но вместе с тем — это даже приятно, а почему — непонятно. Может, потому, что этим самым повышает шансы на свое спасение, полностью отвечая цели Рюноске? Они бьются рядом, они побеждают, проигрывая. Они многое могут и не способны на главное, и Рюноске кажется иногда, что, быть может, на какое-то время было бы разумнее всего взяться за руки, плотно сплести пальцы и надвинуться на чертова выскочку-американца, размазать его этой живой стеной. Но время летит все стремительнее, и холодные тени сильнее надвигаются из-за плеча, мешают смотреть на снова распростертого на полу Накаджиму Ацуши. Такого нелепого сейчас, нуждающегося в том, чтобы кто-то позаботился о нем. Предвкушая будущую заботу, ту, при которой он заставит его закрыть глаза, Рюноске отметает все колебания: — Расемон, — приглушенно говорит он и отдает приказ пропороть пол под Ацуши скорее, чем под собой. И лихорадочно, почти до боли напрягает разум, прикидывая, как его потом поймать, не дать стукнуться о землю. Только чтобы убить потом. Так, чтобы никто не мешал, никто не смотрел, мучительно, долго, ощущая руками еще не ушедшее тепло кожи, трепет в каждом мускуле. Рюноске знает, что до почти последнего предела утомлен не он один, но собирает остатки сил, не особо заботясь о том, что их потом не хватит на то, чтобы выбраться самому. Все только для того, чтобы потом убить, чтобы убить, повторяет он, собираясь в комок — темный, колкий, опасный и полный болезненного безумия. Ацуши валится вниз, на далекий город, и Рюноске кажется, что это он сам летит, летит в холодную, но душную бездну, из которой никогда не будет выхода. Расширенные глаза слепит солоноватый ветер с моря, и это хорошо, кажется, он сушит слезы, которые точно бы пролились, не будь этого обстоятельства. Рюноске кривит губы, а потом раскрывает рот для крика, но немеет от ужаса. Бесконечного, как водная гладь, за которой нет берега, никогда неизведанного, Рюноске столько раз убивал, но сейчас он не желает прихода смерти к другому. И пусть он противен Рюноске, несправедлив, он не может вот так, по странному праву более сильного разрушить все труды. Перечеркнуть мечты, когда Рюноске только-только обрел их! Все зря, бьется у него в висках, и он готов шагнуть по облакам, забыв о Расемоне, просто разбиться следом. Ему хочется позвать тигра по имени — но Накаджима — слишком нелепо и длинно, слишком смехотворно для их отношений. А Ацуши — слишком жирно, это сошло бы для каких-то любовников. Живи для меня, молчит Рюноске, и чертов тигр, живучий, как кошка из сказки, слышит, будто читая мысли. И Рюноске, способный наконец испытать что-то похожее на радость от их общей победы, доволен этим. У него осталась уверенность в себе, он не бесполезен, справился. Если быть точным, то они, они вместе, но разве они старались на равных? Да, понимает Рюноске. Были партнерами. Рюноске ежится, от того, что ему становится непривычно жарко, словно солнечные искорки во взгляде Накаджимы Ацуши отогнали от него стылые тени. Он становится алчным, словно это он сам — Расемон, которому сколько не пожри, все мало. И Рюноске теперь мало того, что сбылось одно желание. Он хочет еще одно, а лучше — несколько. Может, у него началась успешная полоса, где одно, там и два, и три… Он протягивает вперед ладони, разводит тонкие пальцы, представляет под ними Ацуши, тонкую ли бледную кожу, мягкий серебристый мех — все равно, и загадывает новое желание. Такое сотрудничество, столь плодотворное и успешное, не закончится быстро, ему просто не позволят, понимает Рюноске и приподнимает уголки губ. Значит, совсем-совсем скоро он снова увидит тигра. Только чтобы убить. Если, конечно, снова не найдется причины, чтобы не делать этого. Рюноске, кажется, готов начать придумывать ее прямо сейчас.