Всего один раз, когда Джон умер, а Мир стоял рядом и смотрел.

Этих диковинных черногрудых птах Джон видел не на орнитологический буклетах и не на форзацах учебников биологии. Эта пташка коптила и утюжила проталинку афганского небесного плато, скашивала кору и роняла перхотную, зачиханную стружку на сдобную плоть грунта, и труха брызгалась и расплёскивала густой, пышный взрыв. Плавились барханы и надежды, на лезвии горизонта бродил молочной сиренью оцветший снег. Джону хотелось смыть с себя этот зной. Хочется, но не можется, Джон. Гуттаперчивая прозрачная пучина со сжиженной кофейной коррозией – островков дыма от родившейся у пташки тяжеловесных снарядов – разверзлась сухой, зернистой рябью, когда из-за кринолина облачных обелисков выкатилась ещё одна птичка. Трещя чем-то орнажевым – ,Джон не мог понять, чем именно, –и вспенивая стайки чаинок, в тонкое, захмелевшее от громкого дыма и птичьего помёта небо вкручивалась кремниевая мессия, и это небо ,сахарное и сухое, как антаблемент Парфенона, от неё рябило, осыпалось, подгорало, стекало сладкими белилами, и вязла в розовом и животрепещущем зное разноцветная халва курганов, стягивающих местность твёрдыми, узорчатыми, словно сумасшедший кружевной агат, морщинами, и визжала в голове гнойная мысль, и вперемешку с самумной ртутью в венозном метрополитене вытекала из ран мертвеющая воля. Пот смрадным желейным студнем мариновал тело, сливаясь с жиром жары, в котором плавал шкварчащий огрызок солнца. И жить, как понял разваливающийся Джон, вовсе не обязательно, особенно когда не можешь всё это красиво описать на бумаге.