Mental Disorder

      Блондин в спортивной форме выходит из зала не торопясь, на ходу пытается распутать наушники в руках, сосредоточено хмурится.«Напыщенный уебок» — мысленно фыркает Стайлз и опускается на корточки возле угнанного джипа, без труда прикрывая лицо вуалью растерянности. Впрочем, на контрасте к этой уверенности его ладонь слишком ловко подтягивает к себе домкрат, перехватив его сверху. На улице темно — в зале, из которого вышел старшекурсник, допоздна редко кто засиживается. Но этот — сидел. Хотя…нет, он отнюдь не сидел: Стайлз два часа наблюдал в окно за литыми мышцами, вспотевшей кожей и рваными движениями тела, пока тот тренировался. Чего греха таить? Парень был хоть куда и, прежде чем превратить его в свой инструмент по добыче налички, можно было бы хорошенько развлечься. «О, да» — мысленно хмыкает Стилински, не сводя взгляда со своего колеса, и позволяет себе хищную ухмылку, прежде чем вновь стать безнадежно растерянным, испуганным и раздосадованным подростком.       — Простите, сэр, вы не могли бы мне помочь?.. — он поднимается на ноги, шагая к старшекурснику, неуверенно озираясь и мастерски-неумело взмахнув домкратом в руке. Блондин смотрит на него чуть насмешливо — как смотрят на мелкого братца, вечно доставляющего лишь неприятности — затем чуть огорченно косится на собственную тачку (еще бы, дома ждет Мелани, у них сегодня уже третий месяц встречания и значит, стоит рассчитывать на нечто особенное), но мальчишка пробивает на жалость, нервно потирая затылок свободной рукой и Джозеф — он же спортсмен-старшекурсник — думает, что оставлять это недоразумение здесь себе дороже. В конце-концов, уже трое ребят исчезло не пойми куда, а этот кажется достаточно хилым, чтобы увеличить их число еще на одно имя:       — Ладно, что тут у нас?.. — снисходительно роняет Джозеф, скинув в карман так и не распутанные наушники, и делает несколько шагов вперед, окидывая взглядом приметный синий джип на предмет повреждений.       —Да вот, чет не заводится совсем, то ли колесо спустило, то ли че… Я как-то этой поебенью не занимался до этого момента, а тут так темно, что прям хоть до рассвета ждать, а я живу далеко и оставлять тут тачку никак нельзя, отец порешит, ну прям на месте…       Джозеф фыркает, мысленно закатив глаза, неторопливо, чуть переваливаясь — в меру своего спортивного «крутого» строения — тела обходит джип и, неаккуратным движением скинув рюкзак возле переднего колеса, склоняется над открытым багажником с запаской, но тут же удивленно приподнимает брови, потому что…       Стайлз этого удивления, разумеется, не видит, потому что парень, наконец-то, сходит с освещенного участка стоянки в тень, к открытому багажнику автомобиля. Стилински насмешливо выдыхает, чуть покачав головой -«Каждый раз покупаются, сукины дети. Каждый чертов раз…» — а затем отбрасывает в сторону бесполезную железку, ловко захватывает парня со спины за шею и наслаждается коротким потрескиванием электрошокера. Парень валится аккурат в багажник и все, что нужно сделать — так это упаковать туда его ноги и рюкзак.

***

      — Пааап? — Стайлз делает глоток молока прямо из бутылки, когда замечает шерифа за столом с кучей вырезок и статей. По крайней мере, так кажется по началу.       Шериф мычит что-то неопределенное, тем самым показывая, что слушает его, но сам не отрывает взгляда от бумаг и раскрытых папок. Морщинистая ладонь невольно прорежает волосы сбоку, потирает лоб, переносицу и снова возвращается к волосам.       — Это дело с психопатом, кромсающим тела? — Стайлз неловко переминается с ноги на ногу, взмахнув бутылкой молока, затем опускает взгляд, закручивает бутылку крышкой и снова смотрит на отца: — Никаких зацепок?       — Сегодня пропал студент. Еще один…       — Точно пропал? — Стайлз хмурится, задумавшись, его волосы влажные от бега, а футболка прилипла к спине от пота. Еще бы, тренировки по лакроссу да еще и со Скоттом-оборотнем — та еще программа для суперменов.       Шериф Стилински не знает, что Скотт МакКол не играет в лакросс со Стайлзом уже вторую неделю, потому что на носу финальные игры сезона и у него слишком мало времени, чтоб играть в игрушки со своим старым другом.       — В смысле, па…это же студенты. Все эти тусовки, вечеринки… Загулял с девицей и…— Стайлз присвистывает, иллюстрируя гормональную неустойчивость в период университетов и колледжей.       — Да нет, сын…один — случайность, два совпадение, а три…       —…а три это уже закономерность. Помню-помню.       — А здесь уже четвертый. Та же внешность, тот же рост, те же параметры.       Стайлз пожимает плечами и рассматривает из-за спины отца фотографии с мест преступлений. Следов он не оставил точно. Ну, разумеется, не оставил. Было бы безответственно будучи сыном шерифа — неуемным, любознательным, дотошным и смекалистом сыном шерифа — оставить хоть какие-то улики: по крайней мере, случайно. В таких делах, любая случайность может привести к краху, потому что всегда ведь найдется умный соперник — эдакий антигон. Парень мысленно усмехается, невольно сопоставив себя с дьяволом: «Интересно, где же мой святоша? Потому что так не бывает, чтоб некто вроде меня побеждал. А хотя…»       — Что же я упускаю? Что не так, что их объединяет? Вернее, кто. Кто их объединяет. «Никто. Я выбирал их рандомно. Все они рандомны»       — Па, ты сегодня обедал? — получив в ответ рассеянный взгляд выцветших синих глаз, Стайлз иронично поджимает губы, несколько раз кивнув: — А ужин? Ты ужинал? То есть… Ты начал глушить виски еще до…       — Стайлз, у меня нет на это времени! Где-то там ребенок, который сходит с ума от ужаса! Он тоже чей-то сын, чей-то… Господи, если бы это был ты, я бы рыл носом землю без сна и отдыха, но у него тоже есть отец! В первые сутки, есть шанс спасти похищенного, а значит…       — Хорошо-хорошо, — успокаивающе поднимает руки мальчишка, словно сдаваясь, — Тише. Я просто…я не хочу, чтоб ты загремел в больницу и…съесть сэндвич это не так уж и долго. Я сделаю тебе, хочешь?       — С сыром? — кривится Стилински-старший, чуть ухмыляясь.       — И с салатом, — улыбается в ответ Стайлз на выдохе. Смешно, будто бы и вправду боялся, что папа на него замахнется.       Отец не знает, что Джозеф Уилсон истекает кровью уже три часа. Именно так. Он кровит, подвешенный за запястья, как свежераспотрошенная оленина — подвешенный на тупом крюке, охрипший от бессмысленного, обессиленного скулежа, обнаженный и грязный. Стайлз душил его трижды — до потери сознания. Обливал водой, гладил по волосам, держа его голову у себя на коленях, и в красках расписывал, что и как произойдет с ним дальше, а затем снова душил. Это было восхитительно: забирать его жизнь по капле. Пить его последние живые выдохи. По одному.       Стайлз моет руки замечая каплю крови на манжете своей рубашки и радуется тому, что она в красную клетку, а не скажем в серую — такие, к слову, он не носил: так сложилось исторически.

***

      Он выскальзывает из дома после полуночи, накачав отца снотворным и сменив показушно натянутые пижамные штаны на привычные джинсы. Рассудив рационально, он пришел к выводу, что снотворное лучше алкоголя — так безопасней. Так же разумно он рассудил и о том, что будет проще сжечь рубашку, чем отмыть ее, затем выйти из дому в капюшоне и немножко скопить на учебу — его сертификат поставщика тканей для пересадки вполне позволял это. Подумать только, сколько людей он спас, отдал им то, что незаслуженно получили эти ублюдки! Собственно, о том, скольким ублюдкам с толстыми кошельками он спас жизнь, Стайлзу думать как-то не хочется.       Впрочем, на складе уже кто-то побывал до него: тело Джозефа, аккуратно сложенное, покоилось на операционном столе, омытое и размеченное для надрезов.       Стайлз не рискует войти дальше двери, на его лице проскальзывает целый спектр эмоций: удивление, страх, тревога, недоумение, предвкушение и, наконец, любопытство: полиции нет, тело лежит на РАЗДЕЛОЧНОМ столе, РАЗМЕЧЕННОЕ и готовое к вскрытию.       — Есть тут кто?       Стилински-младший думает, что логичнее всего притвориться заблудшей овечкой, так что его голос дрожит, а сам он растерянно входит внутрь, словно бы случайно осматриваясь по сторонам, но не глядя на тело.       — Эй? Малия? — он думает, что в случае чего, скажет, что назначил свидание Малии на этом складе, потому что хотел ее немножко подразнить, она ведь бесстрашная. А если Малия скажет, что такого не было, то он наскоро начеркает записку и подбросит ей под кровать. «Видно слетела со стола, когда я одевался» — растеряно скажет он и все поверят, потому что это же такой неуклюжий Стилински.       — Так-так-так. — вот дрожь по телу даже подделывать не приходится, потому что знакомый, вкрадчивый шепот эхом разлетается в огромном зале и, словно бы удивленно, констатирует: — Стайлз.       — Питер? Что ты здесь…— начинает озирается парень, взволнованно пятясь назад и лихорадочно продумывая пути отступления, — а я тут… Мы с Малией… А…что ты?..       — Лжец. Ты за версту пахнешь кровью.       — Я-а…палец порезал, когда делал папе сэндвич и, — он победно выставляет так кстати порезанную подушечку пальца вперед, все так же продолжая пятиться, —вообще почему я перед тобой оправдываюсь? Из нас двоих ты психопат-убийца.       — Разве? — фальшиво-недоуменно приподнимает внутренние уголки бровей Хейл и Стайлз понимает, что попался. Что вот он, его антигон, святоша, который низвергнет его в ад, но тем не менее продолжает бороться.       — А…э... Что ты имеешь ввиду?       — Когда обернешься, постарайся сделать удивление при виде мертвеца более естественным, чтобы я поверил.       Стайлз вдруг перестает кривить лицо в совершенно привычной манере и расслабляет его — о да бросьте, он уже давно сложил дважды два. Переиграть Хейла в шахматы ему никогда не удавалось, а игра, которая ведется здесь — куда сложнее.       — Испуг был бы более уместен в таком случае, а удивление мне надо было бы изобразить сейчас. Типа: «Что? Но… Ты не вызовешь полицию?» или нечто в этом роде.       — Тебе нужна помощь, Стайлз.       Стилински-младший презрительно фыркает, красноречиво показывая свое отношение к этому и поворачивается спиной к Питеру — вот от кого-кого, а от этого засранца он точно не ожидал услышать подобное. Скальпель ложится в руку привычно — приятный холодок по воспаленной коже ладони — он разминает мышцы шеи и готовиться начать операцию: в этот раз он не имеет права облажаться, даже не смотря на дрожащие от пережитого пальцы.       — Я имел ввиду свою помощь, идиот. — Питер подходит ближе неторопливым гуляющим шагом, берет без спросу по очередности то пинцет, то зажимы Пеана, вертит их в руках, словно бы решает, что сейчас необходимее, — Ассистента помощь, например. Сложно, небось, делать все в одиночку и не попасться, да?       — Эй, до сих пор как-то живу и оранжевой робы на мне, как видишь, нет.— хмыкает Стайлз, впрочем, заинтересованно наблюдая за тем, как второй острый скальпель ловко кочует по пальцам Питера и обратно. Он сотню раз пытался это проделать, но всегда ронял нож — и да, все что его интересует сейчас, так это то, как у чертова Хейла это выходит. Тот же в свою очередь кладет на место уже ножницы для вскрытия сосудов и тянется за ампутационным ножом.       — О, ну, вероятно, потому что у тебя хорошая тень. — и добавляет в ответ на недоуменно приподнятую бровь: — Вроде меня.       — Оу, серьезно? —насмешливо фыркает Стайлз, тщательно пытаясь скрыть тревожное подозрение.       — Отпечаток пальца на капоте машине Брэтта.       — Частичный!       — Полоска крови на бетонной стене в подземной автостоянке в случае с Мар.       — Там ее вовсе не догадались бы искать! Случайно же вышло!       — И наушники в багажнике твоей машины. Продолжишь ребячиться и говорить, что обойдешься без меня? Шериф обыскивал твою тачку этим утром.       — Что? Стайлз ошарашен по настоящему — вот оно, вот что его беспокоило всю прошлую неделю, так четко напоминая ощущения гемороя на первой стадии: отец ни разу не говорил о подозреваемых, ни разу не рассказывал о своих теориях, как бы подросток его не обхаживал на этот счет — Стилински-старший упорно молчал, отшучивался, отмахивался и говорил, что совсем ничего не понимает, но…что-то ведь он понимал.       « —Сын? Ты был со Скоттом?       — Ага, гоняли в лакрос.       — Судя по твоему состоянию целый день…       — Да не, перед этим я сидел в библиотеке с Лидс, а еще перед этим мы ходили в кино, так что…блин.       — И да, ты признал себя слабаком, — добродушно смеется отец и Стайлзу ничего не остается как фыркнуть незлобивое:       — Ну спасибо, пап.»       Стайлз сглатывает и как-то совершенно по-новому косится на все еще чистенький скальпель в своей руке, отражающий тусклый свет лампы дневного накалывания. Впервые за долгое время, он не уверен, что поступил правильно — и что делает все правильно сейчас. Это похоже на дурацкий сон — и, наверное, все случившееся на самом деле отпечаток былых событий, когда он сам не мог различить иллюзию и реальность. Наверное, не имея такого опыта, он ни за что бы не взялся за это гиблое дело — он, Стайлз Стилински, до панических атак не выносящий крови. Тот самый Стайлз, готовый жизнь положить, чтобы вытащить из дерьма ни в чем не виноватых мудаков. Но что-то там внутри, видимо, сломалось, пришло в негодность, и, не смотря на поломку, яростно продолжает делать свое дело, хоть и совсем по другому: вроде бы система работает, но, как и должна после сбоя. Глючат всякие опции, зависают приложения, тормозят ощущения. Он смотрит на скальпель как завороженный, испуганно мелко дышит целых тридцать секунд — что будет, если поймают (не «когда», а «если»), как будет смотреть отец, казнят ли его, или он заработает авторитет в колонии, что будет потом? — затем хмыкает, ведет плечами, расправляя их, словно бы скидывая этот тяжелый и неуместный плащ сомнений, а затем уверенно делает первый надрез.       — Зажим. — Питер медлит всего секунду, прежде чем вложить в руку мальчишки требуемую вещь, а дальше следует целых три часа стальных команд, которые оборотень, разумеется, выполняет, впрочем не без скепсиса.       Он шутит насчет кривых швов, высмеивает гранулему, скрытую в легких (Стайлз коротко матерится сквозь зубы: легкие теперь не продать, но кто ж знал, что спортсмен болен?), выдвигает предположения о состоянии печени. Стилински, вопреки его обычному, постоянно встревоженному состоянию тела, сейчас холоден и собран как никогда — настолько холоден и собран, что Питер невольно любуется. Ему вдруг приходит в голову мысль, что зря он тогда спрашивал, нужно было цапнуть. Ну вроде как случайно — «Упс». Если бы он тогда обратил этого несчастного, зашуганого, худющего и нелепого щенка, то…неизвестно, кто из них был бы монстром ужаснее. Может быть, пребывание в нем Лиса не прошло бесследно: видимо, дух похож на сплошной комок грязи, который уходя, оставляет свои пятна повсюду. Его запах, его останки будут гнить в сосуде — в теле юного щенка — еще очень долго. Питер вдруг улыбается, вспомнив мультик, который однажды смотрела Кора — она сидела в своей забавной пижаме-комбинезоне на вытертом ковре перед телевизором и мяла в руках старого плюшевого медведя.       — Что смешного? опять я делаю что-то не так?       — Порез на пальце, — мужчина кивает на руку в перчатке, изгвазданную чужой кровью, — опять открылся. Твоя ДНК…       — Да какая к черту разница? Этот парень все-равно не попадет в лабораторию.       — Вот поэтому, Стайлз, — Питер отбирает у мальчишки кривые ножницы, выполняющие функции пинцета и, не менее кривой иглой берется зашивать артерию, хоть никогда раньше этого не делал, — я всегда выживаю. А такие, как ты, попадаются на самом элементарном. Всегда нужно учитывать несколько вариантов развития событий.       Стилински бегающим взглядом следит за каждым движением руки Питера и находит это восхитительно правильным, в плане…красиво, четко, точно. Ему хотелось бы верить, что и у него так все идет, но… Парень думает, что надо бы оскорбиться, потому что как бы, двоих он уже разделал и почти без ошибок, но затем вспоминает, что кое-кто, присутствующий здесь, успешно страховал его в предыдущие два раза.       — Откуда ты…как ты понял, что это я?       — О, я тебя прошу.       — Так ты ответишь?       — Неа.       Стайлз едва не захлебывается возмущением, потому что Питер даже не пытается увильнуть от вопроса, а напрямую говорит, что не даст ответа, хотя, это видимо, подразумевает, что ответ есть.На секундочку он словно вылетает из своего тела и смотрит на все со стороны: Питер, в своей кофте с V-образным вырезом, сосредоточено, делает узел, как будто ни в чем не бывало — сведенные брови, тонкая полоска губ, ловкие пальцы. И он, будто сдавшись, опирается задницей на столик с инструментами, успешно сооруженный из тяжелого ящика, смотрит, наблюдает, как нерадивое и провинившееся дитя, щурит взгляд, потирает затылок ладонью — «ну что я могу сказать? Так получилось.»       —Что ты хочешь взамен?       Питер хмыкает, легко подрезает нить, откладывает хирургические принадлежности и лишь после этого поднимает взгляд на подростка. Тот смотрит не напрямую, как-то словно пытаясь спрятать в тени лицо — но каждая черточка настолько выделяется, будто перед оборотнем не ребенок вовсе, а своеобразный барельеф.       — С чего ты взял, что я тебя о чем-то попрошу?       — Попросишь? — фыркает мальчишка в ответ, отступая от своего стола, и неловко разминает пальцы, похрустывает суставами, идет не торопливо, полукругом, как будто решается: напасть или сбежать, — О, нет, Питер Хейл никогда не просит. Питер Хейл приходит и бесцеремонно берет свое. Даже если предварительно придется всучить свою услугу, да?       Питер смеется, потому что в формулировке сына шерифа это звучит действительно забавно: эдакое вселенское хитрозадое зло в масштабах одного города. С одной стороны, это было лестно слышать, с другой — как-то раздражающе терпко, но мальчик непозволительно дерзок, а дерзких нужно ставить на место с самого начала. Или окончательно убирать с пути.       — А на что ты готов?       — Рассчитываешь, что я скажу «На все, папочка»?       Стайлз обычно совсем не такой — вовсе нет, он же не самоубийца. Обычно он нервно передергивает плечом, опускает глаза, закусывает губу и лепечет что-то очень обрывистое. Стайлз ни за что не стал бы щурить насмешливый, колючий взгляд в глаза волку, подходить к нему ближе, расправив плечи и грудную клетку так, словно собирается взлететь. Стайлз никогда бы не…       Но сейчас он делает именно так. Адреналин бухает в крови — и это именно то, что надо, чертова доза адреналина. Деньги ему нужны — правда, но в основном он затеял всю эту киноварь совершенно по другой причине. Власти, контроля, силы — ему хотелось хоть на минуточку испытать снова то, что давал ему Лис. Возможность выбирать, решать, спасать и крушить. Купаться в океане адреналиновых волн.       — А ты скажешь? — приподнимает бровь Хейл       — Я готов на все, папочка. — шепчет Стайлз дразняще сводя бровки в наигранно-жалостливом выражении.       Питер манит его коротким кивком головы, все еще опираясь руками в окровавленных перчатках на металлическую поверхность, и Стилински, чуть помедлив, все же идет. Шагает так осторожно, как кот, не решивший, стоит подбираться ближе к человеку или нет. Когда расстояние сокращается до минимальных половины шага, Хейл оборачивается всем корпусом и не спеша, осматривает ладное, хоть и хрупкое тело: гордо вздернутый подборок, кривая ухмылка, ребра, выступающие под тканью, расслабленные руки, и конвульсивно вздымающаяся грудь — контрастом к напускному равнодушию, как и быстрый стук сердца. Он протягивает ладонь к лицу мальчишки и не без удовольствия отмечает, как улыбка вздрагивает — всего на мгновение, но это так. Стайлз приоткрывает губы совершенно невольно, и так же совершенно невольно прикасается кончиком языка к большому пальцу, жаркому, излишне гладкому из-за эластичной перчатки, соленовато-горькому от смеси медицинского талька и крови.       Восхитительно.       Питер придерживает подбородок подростка, нажимая подушечкой большого пальца на нижнюю губу и тем самым удерживая уста приоткрытыми, затем сокращает до минимума оставшихся полшага и, склонив голову набок, поднимает вторую руку, ныряя указательным и средним пальцем в полость рта, пачкая красными разводами щеку и подбородок. Стайлз не ожидает — ни капельки — так что не может сдержать широко распахнутых глаз и короткого хнычущего мычания. На мгновение его собственная рука дергается — Питер уверен — чтобы оттолкнуть Хейла, но, видимо, в полете меняет свое намерение и тонкие пальцы мягко, поглаживающе ложатся на запястье. Они порхают лениво и ласково, словно Питер делает именно то, что хочет мальчишка, словно бы не оборотень его принуждает, а он оборотня. Питер сжимает зубы от легкого раздражения и вставляет пальцы почти до костяшек, ловит ими юркий язычок, поглаживает нёбо, затем добавляет третий палец и грубыми толчками врывается почти до глотки. Ладонь на запястье, наконец, сжимается, то ли пытаясь удержаться, то ли пытаясь оттолкнуть, Стайлз давится, пытается прокашляться, потому что от едкого запаха мертвечины мутит, от резких ударов в горло тоже, из-за рвотного рефлекса появляются слезы на глазах и становится трудней дышать.       Питер наблюдает за этим с каким-то садистским любопытством, ждет пока тот начнет просить, но Стайлз топчется, переминается с ноги на ногу, сопит, постепенно вспоминая, что нужно делать и как, чуть приоткрывает губы сам, добровольно, и громко дышит через нос, прикрыв глаза — словно бы это приносит ему удовольствие.       Чертов недоносок.       Питер отпускает его только тогда, когда перчатки идеально чистые, блестят от слюны, губы мальчишки раскрасневшиеся и воспаленные, глаза разморенные разливающимся по воздуху янтарным возбуждением. Он отпускает его лишь затем, чтобы схватить за волосы и притянуть к себе так, чтобы тот уткнулся носом ему в плечо, и цедит:       — Тебе…нравится. Я слышу этот непотребный, скользкий запах на тебе, щенок.       Стайлз дышит, виновато и покорно опустив глаза, понимая, что так не должно быть, что он должен испытывать страх, отчаяние и отвращение, но никак не любопытство и предвкушение. Это сплошной диссонанс — хотеть раздвинуть ноги, отдаваться на полу, чувствовать все на живо и в то же время хотеть сбежать, забыть остановить это все. Стилински смотрит на полоску кожи, различает на ней веснушки — разве у оборотней бывают веснушки? — затем поднимает взгляд выше, на пушистые волосы за ухом и едва сдерживается, чтоб не втянуть их запах. Он почти уверен, что они пахнут чем-то пряным, мускусным. Он так растерян, как тогда, когда проснулся непонятно где в темноте. Так растерян. Питер все слышит — и ту слабинку, брешь в латах из вызова и сарказма. Он сжимает волосы мальчишки сильнее, нарочно чуть дергая их, слышит короткое едва слышное «ай…» и продолжает, криво усмехаясь:       — В следующий раз, лапушка, я войду в тебя. Трахну здесь на этом полу, как суку. Я разорву тебя изнутри. И ты будешь меня принимать.       Стайлз прижимает ладони к груди, потому что иначе они сползут вниз, к вздыбленной ширинке, и дышит еще тяжелей, еще загнанней, невольно опаляя кожу Питера своим дыханием.       — Слышишь? Отвечай.       — Да.       — Да?       — Да, папочка, — выдавливает Стайлз как-то интуитивно понимая, чего от него хочет оборотень.       За его плечом — развороченное, выпотрошенное и слепое тело того, кого все еще ждут домой.       Стайлз понимает, что ему не стоит больше делать ошибок, потому что теперь цена поднялась вверх — подскочила просто как мяч под ударом.       И еще он понимает, что его персональная тень буквально смыкает ошейник на его горле и с каждым разом будет затягивать на одну петельку сильнее.       Пока он сам не перестанет дышать.