Сбой.

Все, что видит Трис за полупрозрачным стеклом – до тошноты знакомое лицо Хейеса. На этом стекле под его пальцами высвечиваются данные – Заключенная №537 – Беатрис Прайор. Бесстрашная. Фракция рождения: Отречение. Дивергент. Это все, что может прочесть Трис задом наперед, пока Питер стоит напротив, сморщив нос, то и дело поглядывая не на буквы, бегущие по стеклу, а сквозь него – прямо на пленницу, раздувает ноздри. Молчит. А Трис не может нарушить эту тишину. От долгого молчания слипаются губы, но она только плотнее их сжимает, крепче сцепляет пальцы в замок, больнее вдавливает локти в бедра. Вокруг нее абсолютная белизна. Полнейшая изоляция. От людей, от звуков, от чувств. Страх, из симуляции перетекший в реальную жизнь, больше не кажущуюся Трис таковой. Слишком яркий свет, слепящий глаза, слишком много тишины, слишком много безделья. Прайор к такому не привыкла. Ей не по душе быть запертой и бездейственной. За пределами этой камеры жизнь, а внутри не происходит ничего. Гладкие стены, кровать, на которой она сидит, и мерно гудящая лампа на потолке. Ничего не остается, только думать, думать, думать. Изводить себя мыслями. Будто недостаточно того, как изводит ее Джанин - просто держит ее здесь, не проводит эксперименты, не тестирует на ней сыворотку. Морит Трис ожиданием в неведении, мучительным осознанием того, что каждый день все, кого она знает, в опасности. Из-за нее. И паника внутри нарастает. А потом до самой макушки захлестывает. У Трис так много боли внутри, одна сплошная боль и угрызения совести. Из-за нее погибли родители. Мертв Уилл. Из-за нее Мэттьюз убивала и продолжает убивать ни в чем не повинных людей – ее друзей и родных, знакомых, незнакомцев. Фор тоже в опасности, потому что он, а Трис уверенна в этом наверняка, уже ищет способ пробраться сюда за ней. И это может стоить ему жизни. Трис стонет, на минуту представив, что Фор может погибнуть здесь под пулями бывших членов их фракции, по ее вине. Чудовищная машина не остановится, пока она не найдет выход. А все, что она может делать – сидеть, уставившись в свое отражение в зеркале двери. В коридоре тюрьмы полутьма, и поэтому за дверью видны лишь силуэты. И дверь ее камеры для нее - зеркало, а ему стекло, сквозь которое он за ней наблюдает. Следит. И под пальцами снова бегут какие-то числа, слова и знаки. Питер приносит завтрак, приносит обед, тычет пальцами в стекло, вновь вызывая синие знаки, приносит ужин. Трис вздрагивает каждый раз, нутром ощущая его присутствие. Она все беспокойней день за днем, мечется по камере, будто загнанный зверь, а потом оседает на пол. Только бы не заплакать, не признать свою беспомощность. Впивается ногтями в ладони, оставляя болезненные дуги на коже – но боль больше не трезвит и не спасает от слез. Прайор готова на все, лишь бы избавиться от сжимающего внутренности в ледяных объятиях, с привкусом желчи, страха за жизнь близких. Вот зачем все это. То, чего добивается от нее Мэттьюз, претворяя в жизнь очередной план – жестокий, но продуманный, как и все, что делает лидер фракции Эрудитов. И когда комок бесчисленных едких чувств взрывается внутри, вырывая из груди крик отчаяния, перед Трис возникает ее довольное лицо. Она кивает, и Хейес уносит поднос с нетронутым завтраком, но тут же возвращается. В руке с синей нашивкой предателя блестит шприц, а на лице написана издевка. Для Питера в Эрудиции ровным счетом ничего не изменилось. - Уверен, ты будешь счастлива от того, что тебя ждет встреча с твоей семейкой. Правда, убогая? Ощущение укола слишком знакомое, чтобы обратить на него внимание, и отстранившись, Трис с трудом улавливает момент, когда Питер тащит ее по коридору, больно схватив под локоть. Яркий свет слепит глаза, она щурится, но спотыкаясь, послушно бредет за Питером. Каждая симуляция прерывается. Трис почти подкидывает вверх с жесткого и холодного стола, она дышит тяжело, вся в холодном поту. Видела что-то ужасное, снова одни сплошные страхи, и каждая картинка отпечатывается в мозгу, но как только Трис вырывается из плена сыворотки, все растворяется, словно жуткий ночной кошмар. Глаза у нее опять полны слез, а в горле ком. Приступ слез отзывается волной мелких мурашек, пробегающих от груди до самых пяток, а из глаз выкатываются слезы – из левого, а потом из правого. Она не утирает соленые дорожки, а просто сидит, обхватив колени руками и плачет. У запертой в четырех стенах Трис внутри пустота. Единственное реальное ощущение – то, что Питер вносит некоторую определенность в ее жизнь, но это вряд ли хорошая новость. От него и так слишком многое зависит, и это так глупо. Она не может от него зависеть. Хоть когда-то у них была одна ненависть на двоих, теперь у измотанной и беспокойной Трис ни ненависти, ни ярости – лишь какая-то тупая беспомощность. Питер всегда за дверью. Было бы в коридоре светло, и она смогла бы его увидеть. Но искусственный, рафинированный свет мерно гудящих ламп не выключается ни на секунду. Сбой происходит резко и внезапно, когда одна из ламп начинает мигать, словно маяк, о чем-то сигнализируя. И в доли секунды, когда лампа вспыхивает белым светом, Трис видит за стеклом Питера. Трис наблюдает за ним. Осторожно, исподтишка. Стекло, которое их разделяет, искажает действительность, иначе почему Питер кажется ей уже не таким неприятным. Он на самом деле симпатичный, не зря в Бесстрашии он пользовался популярностью. Трис замечает, как он хмурится, сморщив нос. Ей не хочется, чтобы он заметил, как она разглядывает его, но и перестать не может. Это единственное, что может отвлечь ее на несколько мгновений. Единственное немое подтверждение тому, что за этой дверью мир все еще существует, что он не превратился весь в безмолвную, до боли в глазах яркую белизну. Трис находит иронию в том, что даже поговорить с Питером, просто переброситься с ним парой язвительных фраз, было бы сейчас радостью. Но он приносит еду, бросает на бывшую одногруппницу равнодушные взгляды – и снова закрывает за собой дверь. Не говорит ничего. Но тогда внутри ощущается знакомое жгущее чувство злости, что впервые Хейес удивительно не вовремя решил держать язык за зубами. И Трис боится заговорить первой. Хранит молчание, каждое утро с замиранием сердца ожидая Питера с новой порцией сыворотки, но больше не вздрагивает при каждом его появлении, привыкает к его присутствию. А его ладонь задерживается на изгибе ее шеи чуть дольше. И ощущение это – тяжелое, колючее, незнакомое. - Не волнуйся, убогая. Твои друзья в порядке, пока Мэттьюз ковыряется в твоих страхах. – Голос Питера раздается неожиданно громко, а брови взлетают вверх, когда Трис кидается к нему и хватает за руку. - Откуда ты знаешь? - У Эрудиции везде есть глаза и уши. Так что тебе лучше сосредоточиться на том, что от тебя хочет Джанин. – отвечает Хейес, и выдергивает свою руку. Раньше Трис могла с точностью решить, злость или насмешка в голосе Питера, но не сейчас. Ей чудятся совсем несвойственные нотки в его голосе, и зеленые глаза смотрят на мужчину с непониманием. Они замирают так на некоторое время – не отводя взгляда, не с ненавистью, а с какой-то опаской. А потом Питер рывком встает на ноги и покидает камеру. Она нутром чует, что-то не так. В голове отчаянно бьется мысль о том, что все становится другим. Все так запутанно, что сложно подобрать слова, чтобы объяснить это даже самой себе. Но она в штабе Эрудиции – не сердце, а мозге этой фракции - здесь по определению не может быть ничего такого, что нельзя было бы объяснить с научной точки зрения. И у того, что с ней происходит, наверняка давно есть название. Трис снова кричит – сыворотка словно выворачивает ее наизнанку, но очнувшись, снова не помнит, что видела в этом навязанном кошмаре. Дышит тяжело, смаргивает слезы и натыкается взглядом на Питера. Тот подпирает собой стену и лицо у него совершенно равнодушное, но, когда он поднимает на нее глаза, Трис в его взгляде опять чудится то, чего там быть не может. Питер едва ли может переживать за нее. - Уведи ее! – Бросает Эрудитка Хейесу, напряженно вглядываясь в экран. Трис слышит в голосе едва сдерживаемый гнев и горько усмехается. Она – марионетка в руках Мэттьюз, а та не знает, за какую ниточку дернуть, чтоб получить желаемое. Трис неизвестно, что именно Джанин нужно найти в ее мозгу, но молит о том, чтобы это побыстрей случилось. На большее у Трис сил нету. Питер обреченно вздыхает, глядя на изможденную девушку, а потом забрасывает ее руку себе на плечо, и та изумленно задыхается. Тепло тела Питера ощущается совсем не так, как тепло Фора. Трис старается не думать и не сравнивать, но она никогда не была так близко к кому-то, кроме Фора. Фор пахнет кофе, потом и своим парфюмом, обволакивающим и густым. Питер пахнет иначе – чем-то более резким, как он сам, напоминающем о том дне, когда он чуть не сбросил ее в Пропасть. Тогда чуть не убил, а теперь помогает. Глупо как. Питеру по нраву менять стороны и играть по противоречивым правилам – что ж, дело его. Из нее эта бестолковая игра выжимает последние остатки сил. Она закрывает глаза и продолжает переставлять ноги. Питер громко выдыхает через нос, когда Трис, споткнувшись, виснет на его руке. Знала бы она, когда стреляла в него в Бесстрашии, что он чуть позже протянет ей эту самую руку помощи. Изо рта рвется нервный смешок, а Питер лишь фыркает. Прайор дрожит, как в лихорадке, и Питер обхватывает ее поперек спины. Ладонь ложится на талию, посылая тепло сквозь тонкую ткань футболки, и Трис морщится. Радуется, что не видит его лицо, потому что знает – самодовольство там написано крупными неоновыми буквами. И от этого тошно. Все неправильно. Неверно. Переиначено, да так, что голова идет кругом. Трис даже не задается вопросом о том, почему так вышло – что толку. Вышло, как вышло, а вот мириться с этим придется, хочется или не хочется. У нее выбора нет, она застряла, беспомощная настолько, что принимает помощь своего врага. Когда бесчисленные окна штаба Эрудиции начинают отражать кровавые краски заката, Трис возвращается в свою камеру. Стеклянная дверь, разделяющая ее и Питера, словно кривое зеркало – за ней все происходит ломано и неправильно. Питер здесь больше не враг. Трис здесь больше не воин. Она маленькая, напуганная девочка, перемолотая жестокой мясорубкой идей Джанин Мэттьюз. Ей не делать революции, ей бы только остаться в живых. Измотанная, взмыленная и обессиленная, Трис больше не может подняться на ноги, и тогда Питер подхватывает ее на руки и относит в белую клетку. Он носит непроницаемую маску, старается держаться отстраненно, с тех пор, как Прайор первый раз едва не потеряла сознание во время симуляции, но, когда она, свистя прерывистым дыханием укладывается на подушку, он садится у нее в ногах. И между бровей у него возникает складка, когда плечи Трис начинают трястись от беззвучного плача. Спустя какое-то время тонкая бледная фигурка сворачивается клубком, и Питер уходит. Остается за дверью, пока его не сменяет ночной охранник, но оставляет Прайор неохотно. Она сильная, гораздо сильнее всех тех, кого Джанин тестировала до нее, нескольких сотен несчастных подростков, но Мэттьюз упертая до безумия. Она теряет последние капли терпения, но не получает результатов, а Трис все слабеет и слабеет, и почему-то это очень беспокоит Питера. Меньше всего ему нужно беспокоиться об очередной своей пленнице, но обманывать себя дело неблагодарное, и приходится признать то, что Трис не просто одна из. Их продолжает связывать что-то, не то общая фракция, не то чертово стекло, которое ловит их взгляды каждый день. Трис догадывается, что что-то в ней сбоит. Что-то трепещет каждый раз, когда под Питером прогибается кровать, и это совсем не от страха. Каждый раз она чувствует, что он сидит совсем близко, их тела практически соприкасаются, и если она повернется на другой бок, то увидит его лицо. Может, Питер сможет спасти ее от всей этой боли и ледяной хватки предчувствия чего-то необратимого. Она шипит от боли, оказываясь на другом боку, выхватывает ореховый взгляд из слепящего света вокруг, и тело пронзает электрический ток. Питер разрывает взгляд и неловкое молчание, говорит немного и негромко, рассказывает какие-то новости, что-то известное ему про планы Эрудиции, но у Трис в ушах белый шум. Она притворяется спящей, чтобы не смотреть на него, чтобы он побыстрей ушел, чтобы не успеть увериться в только что открывшемся. Старается дышать размеренно, только сердце колотится сильнее, чем от бега, и словно пытается пробить раненные ребра. И Питер уходит. Кровать тихо скрипит, когда он поднимается, и этот звук почему-то режет слух им обоим. Всю ночь ей снится зеленая лужайка перед отчим домом в Отречении, где все краски были выцветшими и неяркими, как и ее жизнь. А утро опять взрывается ярким светом и горячими эмоциями. У Питера на лице написана тревога. Трис привычно отворачивается, ожидает укола, но вместо этого чувствует только его горячую ладонь у себя на шее. Колючее чувство снова поднимается откуда-то изнутри, заполняет ее и застревает в горле. Ей кажется, что все вокруг начинает вертеться, и она сама потеряла точку опоры. Игла проникает под кожу, блестит на одеяле, а ладонь Питера все еще на ее шее. Он может задушить ее, не прилагая усилий. Она бессильная и отчаявшаяся, предает свою жизнь на волю чужой теплой ладони. Ей не спастись. И если ей даже удастся выбраться отсюда, она не выйдет прежней. И Трис сдается. Поддается вперед и касается пересохшими от напряжения губами рта Питера. Чужие губы, произнесшие столько злого и горького, оказываются теплыми, чуть заветренными. Чужие мозолистые ладони ложатся на лопатки, пуская легкие мурашки. И по венам течет такое необходимое, знакомое почему-то тепло. И Трис не страшно совсем. Мягкая темнота, пахнущая Питером, поглощает ее, и ей не хочется сопротивляться. Яркий свет все же возвращается, принося с собой головную боль. Трис ощущает под собой матрац, а не железный стол, а в голове легкий туман, и чужие губы представляются сном или порождением симуляции. Но пружины скрипят, когда Питер поворачивается к ней, усталый от ожидания ее пробуждения. В коридоре снова мигает, сбоит лампа, но все вмиг проясняется. Не ошибка, не сон, не морок сыворотки. Питер сидит настолько близко, что может разглядеть собственное отражение в огромных распахнутых глазах Прайор. У нее на лице шок, а кожа пахнет мылом, и Хейесу все это кажется до боли знакомым. Они все это уже проходили. Но все теперь совсем иначе. И комната больше не камера, а капсула, и двое в ней – химическая реакция. Пальцы под футболкой вызывают ток, губы снова накрывают губы, выдохи режут воздух. Трогать, смотреть, целовать. На задворках разума гаснет последняя мысль – как в обители науки, может быть столько чувственного, чего не оправдать биологией, гормонами и инстинктами? И Трис улыбается, потому что они – хаос в самом центре порядка и правил. Мыслей больше нет. Ее тянет навстречу мужчине с ореховым взглядом, в котором желание и тепло. Трис изгибается дугой, грудью вжимается в тренированное тело мужчины над ней, скользит ладонями по бицепсам, тянет его ближе. Бедра двигаются навстречу, сталкиваются с тихим звуком, горячат кожу. Сводят с ума. Они не отводят взгляда друг от друга, поддаются навстречу. Внутри кипит, бурлит и вырывается наружу хриплыми вскриками и стонами. И когда их накрывает, как девятым валом, снося все на своем пути, наслаждение, в коридоре раздается хлопок. Что-то было сломано, и они собрали это по кусочкам. Но как раньше никогда больше не будет. Хейес целует ее в голое плечо, оставляя одну, чтобы вернуться наутро. В руке у него снова блестит шприц. Трис чувствует панику, спрятанную у него в глазах, а в коридоре необычное оживление. За дверью видны Эрудиты, и как только будет сделан укол, ее опять уведут на опыты. Трис знает, что надолго ее не хватит. Она сломана, добита сегодняшней ночью. Но Питер улыбается знакомой кривой улыбкой, успокоительно на нее влияющей. Гладит ее по руке, и шепчет одними губами «Все будет хорошо, Трис». Она улыбается в ответ, сжимает его пальцы, и закрывает глаза. Игла целует ее туда, куда следом опускаются губы Питера, и темнота снова принимает ее в себя. Когда Фор придет за ней, она его не узнает.