Игра на доверие

Аято смотрит на нелепую подарочную упаковку. Он не знает, зачем достал этот проклятый подарок, зачем добровольно вспарывает себе и без того ещё не зажившую грудь от неожиданно накатившего одиночества. Снова. Он с силой сжимает руки в кулаки, впивается ногтями в кожу, чувствуя, как ярость вместе с воплем хочет вырваться наружу. Аято зажмуривается до белых пятен перед глазами, словно это поможет исправить реальность, словно это хоть как-то поможет, но происходит абсолютное ни-че-го. Киришима уже много-много лет не отмечал какие-либо праздники. С тех самых пор, как он сбежал из двадцатого района, слово «праздник» исчезло из его лексикона. Восторженный мальчик из детства умер. Однако потом в его жизнь вмешался чёртов Канеки Кен, разбивая вдребезги все его стены, выстроенные вокруг нерушимым — казалось бы — барьером, и всё пошло наперекосяк. Кен подарил ему подарок на день его рождения. Аято тогда возмутился, что одноглазому идиоту просто не на что тратить деньги, что не сдались ему эти подарки, и никакой праздник ему тоже не нужен. Но тот настаивал, тот попытался устроить что-то особенное, отгородившись на сутки от всех своих друзей и обязанностей, и хоть они и так периодически проводили столько времени вместе, Киришиме показалось, что тот день действительно отличался от всех остальных. Ему даже показалось, что маленький ребёнок всё ещё жил где-то внутри него. Просто спрятался от испепеляющего взгляда, чтобы не попасть под руку, чтобы не исчезнуть. Аято тогда подумал, что теперь придётся дарить что-то Кену, когда настанет очередь его дня рождения. Чисто из принципа. Чтобы не чувствовать себя должником. Но Аято подарки делать не умел и, откровенно говоря, не имел ни малейшего понятия, что действительно могло бы понравиться Канеки. У него была до закатанных глаз ненормальная любовь к книгам, Киришима понимал это, но он не имел ни малейшего представления, какую именно книгу ему следовало подарить. Тогда в нём проснулся лёгкий страх. Все эти напускные глупости, когда начинаешь переживать, а вдруг кто-то подарит то же самое, вдруг окажется, что Кен её уже читал или что он предпочитает книги другого содержания, и тогда Аято будет чувствовать себя полным идиотом и понимать, что никогда больше и ни при каких обстоятельствах не попытается выбрать подарок. Не его это. Совсем. Конечно, Кен бы наверняка не дал ему об этом знать, он бы мягко улыбнулся, поблагодарил, сказал бы какую-нибудь чушь, чтобы убедить Киришиму, что в этом не было ничего глупого. И он на самом деле очень рад, он, может быть, даже не ожидал. И тогда Аято оказался бы в кольце тёплых рук, спрятал лицо в груди и старательно пытался скрыть пылающие от смущения щёки. И чувствовал бы себя абсолютно глупо. И, совсем чуточку, — большее он просто не признает — счастливым. И вот книга, которую Киришима выбирал столь придирчиво и старательно, лежит на столе, завёрнутая в подарочную упаковку. Сверху — ещё более нелепый бант, который Аято уже не один раз порывался снять и выбросить в мусорное ведро, потому что от одного только вида всего этого безобразия ему хочется изобразить рвотный рефлекс. Тем не менее, завёрнутый подарок продолжает аккуратно лежать на столе, а Киришима пялится на него бездумно, прекрасно понимая, что наличие дурацкой книги не вернёт ему Кена. Не будет ровным счётом ничего, только пустота и одиночество, въевшиеся в стены квартиры и медленно обволакивающие самого Аято. Он не придёт. Он не восстанет из мёртвых ради проклятого подарка, который так и не удастся подарить. Киришима притягивает колени к груди и прячет в них лицо, искренне стараясь сдержать подступившие эмоции. Канеки Кен не умел сдерживать обещания. Канеки Кен — чёртов лжец, который пленил его нежностью в голосе и обманчивой безопасностью. И Аято — два сапога пара, ей-богу — ему верил, тянулся к нему, открылся, несмотря на то, что разум вопил: у них не может быть никакого «лучше» или «нормально». И Кен напоминал отца слишком сильно, а рана от исчезновения того до сих пор окончательно не затянулась (и никогда не затянется), но Аято всё равно закрыл глаза. И подался назад, чтобы почувствовать леденящую пустоту вместо согревающих рук. Их игра на доверие с самого начала вела к провалу. И Киришима поднимает взгляд, смотрит на подарок, слыша тиканье настенных часов, которые доказывают, что времени всё равно, время продолжает идти вперёд. И ничего не меняется. И не изменится. Его грудь словно медленно разъедает кислотой где-то внутри, Аято не может понять, чей именно это яд: его собственный или всё-таки Кена. Он не знает. И, откровенно говоря, ничего больше знать не хочет. Он подвешен в пустоте вне времени и пространства, потому что до них больше нет никакого дела. Ему настолько больно от этого предательства, что забывается и Тоука, потому что он знает: у неё точно всё будет хорошо. У неё ещё есть шанс, она переживёт, у неё рядом есть близкие люди. У Аято нет никого. Он научился принимать этот факт снисходительно, с толикой грусти где-то глубоко внутри. Это пришло с годами, иногда выливалось в виде неудержимой ярости и злости, но в целом Аято смирился и попытался сделать всё, чтобы доказать, что он не такой, как его отец. Не слабый: вступил в организацию, что была полна сильных гулей. Не глупый: умудрился выжить и добиться в этой самой организации неплохого авторитета. Он не такой. Он не исчезнет неожиданно в ночи и не станет жертвой чёртовых следователей. Тот факт, что для Тоуки Аято уже исчез, почему-то отказывался оседать в его голове. Глупое желание превзойти Арату затмило всё. А потом появился грёбаный Канеки Кен. Шумный вдох. Пальцы сжимают волосы и до боли впиваются в голову, но Киришима это игнорирует. Кен меняет все его ориентиры, медленно, но уверенно сбивает с толку, и от этого Аято чувствует себя ещё более глупо. Потому что чёртову кучу времени твердит, что Канеки слишком похож на его отца, он знает это, чувствует, но никак не может сопротивляться тем чувствам, которые отогревают его душу, когда чёртов одноглазый ублюдок находится поблизости. Он заставляет его тянуться к тому, что когда-то было утрачено, и это очень странно (согласитесь: помешаться на ком-то, кто является просто копией твоего мёртвого отца, — не похоже на что-то, находящееся в пределах нормы). И Аято действительно кажется, что он помешался, потому что его пальцы цепляются за Кена в таком отчаянье и страхе, это совершенно ненормально, этого не должно быть. В конце концов, Канеки ломал ему кости, избивал его, ставил под угрозу его жизнь. Как так вышло, что Аято перестал задаваться вопросом: «Что за херня?» — и просто жил в ожидании очередной встречи с ним? Выдох. Киришима задерживает дыхание. Опущенные веки слегка подрагивают, пальцы — тоже. Он весь похож на сжавшийся комок нервов, он только сильнее давит на открытую кровоточащую рану, в очередной раз подавляя в себе желание выть от боли и ломать, ломать, ломать. Потому что сегодня у Кена чёртов день рождения. Потому что Аято приготовил ему грёбаный подарок и даже заставил себя обернуть его в упаковку, так как глупые люди любят такие мелкие и такие же глупые проявления внимания. Потому что он на самом деле безнадёжно зависим от этого одноглазого урода, готовый доверительно закрыть глаза и позволить телу податься назад без толики сомнения. А Кен просто взял и предал его. Кен умер.