Ноябрьский снег

…Снег идет, густой-густой. В ногу с ним, стопами теми, В том же темпе, с ленью той Или с той же быстротой, Может быть, проходит время? Может быть, за годом год Следуют, как снег идет, Или как слова в поэме? Снег идет, снег идет, Снег идет, и всё в смятеньи: Убеленный пешеход, Удивленные растенья, Перекрестка поворот. Борис Пастернак, 1957

Валька остановилась под светом фонаря, рассеянно глядя в никуда и крепко стискивая ремень сумки. Синий ноябрьский вечер тек вокруг нее сотнями прохожих, большой город равномерно и глубоко дышал, то тут, то там размахивая дверьми станций метрополитена, впуская-втягивая внутрь и выпуская на морозный воздух, как клубы пара, толпы горожан. И никому во всем этом потоке жизни не было дела до маленькой черной дыры, развернувшейся под горлом у одной-единственной девочки. Валька не смогла бы заплакать, даже если бы захотела – черная дыра поглощала, забирала в себя все слезы и эмоции до того, как они смогли бы пробиться. И крутилась, крутилась, унося от Вальки не только горечь, но и все, что связано со светом. И оставалась внутри Вальки одна лишь холодная, давящая пустота. Фонарь слегка гудел. Его рассеянный свет едва заметно мерцал. Не к месту вспомнилось, что черные дыры обладают огромной массой. Такой, что многие из них способны двигать целые галактики. Валька криво, вымученно улыбнулась. Черная дыра. Теперь внутренняя тяжесть, перешибающая дыхание, становилась объяснимой. И дело вовсе не в Лидке. И вовсе не в том, что зима в этот год пришла слишком рано. Лидка… Ты правда уедешь от меня, Лидка? Фонарь гудел. — Ну, чего встала! — гневно раздалось позади. — Встают тут посередь дороги, что честным людям пройти нельзя! Валька выпала из своего оцепенения, обернулась. Недовольная бабка сердито махала на нее клюкой, опираясь на холщовую тележку. Валька поспешно посторонилась, отметив про себя, что места для обхода на побеленном утоптанным снегом тротуаре было еще достаточно. Но спорить не хотелось. Вообще больше ничего не хотелось. Волоча свою тележку мимо Вальки, старуха пристально всмотрелась ей в лицо: — У-у, наркоманы! Черт бы вас брал, проклятущих! Тьфу! Валька проводила ее отсутствующим взглядом. Она не была наркоманкой. Она даже никогда не имела вредных привычек. В отличие от курящей Лидки. Была бы тут Лидка, она бы не стерпела, высказала бы наглой старухе все, что о ней думает. Даже если бы внутри разворачивалась такая же, как у Вальки, пустота. Но не надо сейчас о Лидке, не надо… а то грозит взорваться набухающий под самым горлом ком. Валька никогда не была наркоманкой и не имела вредных привычек. Но одна зависимость у нее все-таки появилась… Не появилась даже – ворвалась вместе с шелестом опадающих листьев, с утренними туманами и огоньком тлеющей сигареты. С рыжими волосами и глазами цвета сентябрьского неба – Лидка была совершенно и по-невероятному осенней, будто сошедшей со страниц сказочной повести – и только для нее, для Вальки. В этом году Валька закончила школу и поступила в институт. В обычный такой институт, якобы гарантирующий яркую профессиональную карьеру своим выпускникам. Поступить в вуз более престижный у Вальки не получилось – денег в семье было немного, и она могла рассчитывать только на бюджет. А конкурс в этом году был – упасть не встать, очень трудно поступить вообще хоть куда-то. Даже с Валькиными отнюдь не низкими баллами. Да ладно бы институт, как говорится – не в престиже счастье. Лишь бы образование получить по нужной специальности. Но и тут у Вальки не срослось: хотела поступить на лингвиста-переводчика, но баллов хватило только на филфак. Тут бы ей задуматься, подождать год, сдать экзамены снова – и снова попробовать поступить, но родители в два голоса затвердили, что лучше бы ей, Вальке, ничего уже не переигрывать: мол, на следующий год конкурс будет еще пуще, мол, рождаемость повышалась к концу девяностых, а бюджетные места наоборот собираются сокращать – и о чем только думают в правительстве? И что лингвистика с филологией тесно связаны, и что главное – это работу потом найти после вуза, а на работу переводчиком Вальку возьмут и с дипломом филфака, если она попутно будет языки учить. И что целый год терять проблематично, и что потом можно вообще никуда не поступить, и что синица в руке лучше журавля в небе… Валька какое-то время с ними спорила, но потом, скрепя сердце, согласилась. Умом понимала – и все-таки они правы. Да и если бы изначально была против, то не подавала бы документы на филфак для подстраховки. Чувствовала, что такая соломка ей еще пригодится. А с предчувствиями у Вальки всегда был полный порядок. И все-таки не отпускало Вальку такое ощущение, будто ее поезд покатился не туда. Не сошел с рельс, нет, скорее случайно свернул не туда на каком-то перепутье. И теперь все дальше и дальше уходил от представляемых благостных краев. Получится ли достичь их в обход, если свернуть не туда еще раз – уже преднамеренно? С такими мыслями Валька шла в институт в солнечный первый день сентября. В душе она старалась не ожидать от нового учебного заведения ничего особенного – чтобы потом не расстраиваться, сравнивая свои полные надежд представления с суровой реальностью. О приятном и интересном коллективе можно было забыть уже сразу. Еще по августовской встрече со своей будущей группой Валька поняла, что подруг здесь не найдет. Практически все из них оказались приезжими покорительницами столицы, твердо нацеленными выйти замуж за кого-нибудь из успешных местных и обзавестись регистрацией и хозяйством еще до окончания обучения. Другие же недалеко ушли по интеллекту от мартышек – их интересовали исключительно модные журналы и реалити-шоу наподобие «Дом-2». Парни же на филфаке водились в весьма ограниченном количестве, и конкретно в Валькину группу не попал ни один. «Ну и ладно, — сказала себе Валька тогда. — Я туда поступила, чтобы высшее образование получить, а не зачем-то еще. Потерплю и такое общество». Но все равно было грустно от перспективы провести минимум четыре года с этими людьми, такими далекими от нее и по интересам, и по ценностям в жизни. Впрочем, как иронично усмехалась про себя Валька, нашлось у них всех и нечто общее: филологический факультет их института оказался чем-то вроде стока для тех, кто не смог поступить куда-то еще. …Видимо, одногруппницы также почувствовали в Вальке чужую. Несмотря на то, что Валька пришла в аудиторию одной из первых, к ней никто не спешил подсаживаться. То тут, то там были слышны разговоры и возня. Валька слушала их вполуха, воспринимая как нечто вроде стрекота кузнечиков. Она глядела в окно, за которым разгоралась золотая осень. Прямо напротив здания института рос высокий клен. Ветер обрывал с него отдельные листочки, которые долго вальсировали в воздухе, прежде чем опуститься на землю. Вальке казалось, что она даже слышит музыку этого вальса. Зачарованная танцами осени, Валька не сразу заметила, что разговоры в аудитории прекратились. Лишь почувствовав еле уловимое дуновение ветерка, обернулась – и замерла на секунду перед светлыми внимательными глазами, изучающими ее из-под стекол очков. — У тебя тут не занято? — Нет, — опомнилась Валька. — Я одна. — Вот и замечательно, — проговорила девочка, присаживаясь рядом. — Значит, я буду с тобой. Резкий порыв ветра ударил в оконные стекла. Они чуть жалобно зазвенели. Краем глаза Валька заметила, как несколько кленовых листьев, вспыхнув огненным, на секунду прилипли к стеклу в ближайшем окне. Яркие кудри новой Валькиной соседки оказались такими же остро-кленовыми. От соседки пахло сигаретным дымом, теплом и чем-то лесным. — Я не видела тебя раньше, — сказала Валька. — Тебя не было на встрече группы в августе? — Да, я работала и не смогла прийти, — ответила девочка очень серьезно. — А что, я пропустила что-то важное? — На самом деле нет. Сначала было информационное собрание, но потом те же самые сведения выложили на сайте. А после собрания мы с группой сидели в пиццерии, знакомились. — Так я и думала. Кстати, я – Лида. — Валентина. Но зови меня, пожалуйста, Валькой. Мне так привычнее. — Не вопрос. Мне так даже больше нравится – как будто капелька чего-то доброго и светлого. Слушай, а знаешь, что, — она вдруг развернулась к Вальке всем корпусом. — Тогда и ты зови меня не Лидой, а Лидкой. Это задорнее. Взгляд у Лидки заметно смягчился, стал приятно-улыбчивым. Уголки губ слегка приподнялись. Совершенно счастливая Валька с ней согласилась. Она больше не чувствовала себя одинокой. В первые же учебные дни Валька осознала, что ей несказанно повезло. Словно подарок от судьбы в противовес предшествующим неприятностям и несправедливостям, Лидка с первых же часов знакомства оказалась неким Валькиным идеалом приятного собеседника. С ней можно было начать разговор на абсолютно любую тему – Лидка, с виду серьезная и несколько нелюдимая, охотно его поддерживала и за словом в карман не лезла. Также Валька отметила в своей новой знакомой напористость и уверенность в себе, а такие черты в людях она весьма уважала. Отныне Валькину институтскую жизнь омрачал только сам процесс обучения. И группа. В первый день выбирали старосту. Валька тут же выдвинула свою кандидатуру, уверенная, что фифам-одногруппницам не будет и дела до какой-то там скучноватой должности. А у Лидки, которая в их число не входила, и так, судя по всему, была уже какая-то работа. Однако Валька ошиблась, и большинством голосов была выбрана другая девочка – крикливая, жеманная Анька, которая, однако, впоследствии умудрилась подмазаться ко всем преподавателям. И сразу же так получилось, что Валька и Лидка оказались в некоем отдалении от остальных. Анька почему-то мгновенно невзлюбила Лидку, задав тенденцию всей группе. Вальку же попросту не замечали. — Анька не дура, — сказала ей Лидка на следующий день. — Она очень хитрая и крайне неуверенная в себе. Она чувствует во мне лидера и боится потерять свое влияние, если за дело возьмусь я. Валька с интересом глянула на нее. Спокойная, даже расслабленная Лидка и впрямь напоминала развалившуюся на камне сытую тигрицу, лишь поэтому не набрасывающуюся на слишком зазнавшуюся дичь. — А ты не хочешь взяться? — спросила Валька с улыбкой. — А зачем? — Лидка махнула рукой. — Жаль, конечно, что тебя не выбрали. Что-то мне подсказывает, что ты куда более ответственный человек, чем она. Ты бы делала дело, а она только тешит свое самолюбие и набивается всем в любимчики. У Вальки, которая изо всех сил заталкивала в себе сожаление, стало тепло на сердце. Они с Лидкой были знакомы всего второй день, но по ощущениям – будто всю жизнь. Иначе как еще объяснить то, что они обе знают так много друг о друге? Видят одна другую насквозь?.. Конечно, были у Вальки и раньше подруги. В школе, например, были две. Но как-то так получалось, что друг другу они были куда большие подруги, чем Вальке по отдельности. И Вальке казалось, что это нормально, потому что те дружили с самого детского сада, а она к ним уже позже прибилась. Однако все равно чего-то недоставало. И после выпускного из школы Вальке подумалось, что они теперь с ней совсем редко будут общаться… Была еще девочка-соседка, которая часто приходила в гости поиграть в компьютерные игры. Но потом ее семья переехала, и общение свелось до минимума. Были также у Вальки хорошие приятели и приятельницы в интернете. Но это не то, совсем не то, что настоящий друг или подруга – живой человек рядом. С Лидкой было все иначе. С Лидкой было хорошо и полно настолько, что добавлять было попросту нечего. Впервые Валька чувствовала, что в общении получает ровно столько же, сколько отдает. Валька всю жизнь мечтала встретить такую дружбу, но даже не смела надеяться, что когда-нибудь это произойдет. От этих мыслей ей было совсем солнечно. И день стоял солнечный. Бабье лето. Поэтому Валька предложила Лидке погулять после пар. — Извини, у меня работа, — с сожалением отозвалась та. — Ах, точно. А кем и где ты работаешь, если не секрет? — Комплектовщицей на складе. На полставки. — Что-о?! — поразилась Валька. — Комплектовщицей? На складе?! — Подбираю товары по списку, помогаю переносить их к месту отправки, все такое… — Да я не об этом! — выдохнула пораженная Валька. — Ты ведь по сути грузчиком работаешь. Грузчицей. Черт, так непривычно!.. — Ну, знаешь, — усмехнулась Лидка, поправляя очки. — Может, по мне и не скажешь, но я довольно сильная… Она оценивающе окинула взглядом Вальку – от макушки до пят. — Возможно, я и тебя запросто подниму, — завершила речь Лидка. Валька смутилась и слегка покраснела. — Лучше не стоит, — отшутилась она. — Я тебе верю. Но это ведь все равно очень тяжелая работа, наверное. Устаешь? — Устаю, конечно, человек же все-таки. Но я работаю всего лишь половину смены, да и коробок весом более тридцати килограммов у нас почти не случается. Кроме того, мне все время стараются дать работу полегче. Видишь ли, Министерство труда законодательно запрещает женщинам поднимать и переносить более семи килограммов веса при постоянной работе на погрузке-разгрузке. При чередовании с другой работой, как у меня в основном и выходит, – до десяти. Разовый подъем тяжестей – до пятнадцати. У мужчин свои ограничения, но повыше. Разумеется, мы практически всегда нарушаем это правило, но сделай вид, что ты этого не слышала. — Как же тебя угораздило? Вопрос прозвучал бестактно, но Лидка не обиделась. — Это была единственная хорошо оплачиваемая работа, на которую я могла устроиться без образования и на полставки, чтобы совмещать с учебой. — А давно ты на складе работаешь? — С июля. Устроилась практически сразу, как приехала сюда поступать. — Погоди, так ты не москвичка? — еще больше удивилась Валька, одновременно почувствовав укол стыда: пора было ломать собственные стереотипы о приезжих студентках. — Я из Владивостока. — О Господи, Лидка, ты не перестаешь меня удивлять! — Рада стараться. — Нет, серьезно! Владивосток… да это ж практически другая часть света! Ты приехала оттуда… чтобы поступить сюда, — грустно подытожила Валька, имея в виду их институт. — Изначально я подавала документы в другие вузы, но не хватило баллов, чтобы поступить на бюджет. — Прямо как я… — У нас определенно много общего, — рассмеялась Лидка. — Я хотела поступать на лингвистику! — Оу, а я – на востоковедение! — То есть тебе не повезло еще больше, чем мне, — вздохнула Валька. — У меня-то хоть предметов общих с филфаком больше. — Да ладно. Зато с тобой вот встретилась. А ты, должно быть, живешь в Москве с рождения? — Да, верно. А ты как догадалась? — По твоему произношению. Уж я-то в таких вещах разбираюсь! — Москвовед, а не востоковед. — И вообще по жизни вед. — Ой, да даже не сомневаюсь! — А еще я муай тай раньше занималась, — вдруг добавила Лидка. — Ой, а что это? — Тайский бокс. Занималась вплоть до десятого класса. Потом зрение стало садиться, да и… готовиться к ЕГЭ было надо. — Кажется, в общении с тобой мне придется еще немалому удивиться, — восхищенно произнесла Валька. — Лидка, да ты крута! То есть ты поэтому такая сильная, да? — Отчасти. Мышцы у меня неплохие теперь. — А ты на ринг выходила? — Конечно! У меня пятый кан. Это самая высокая ученическая степень. Выше только мастерская. — А я рисовала раньше, — сказала Валька смущенно. — Но в художественную школу не ходила, я самоучка. — А сейчас? — А сейчас… нет, не сейчас, но в старших классах как-то времени на это не было. Может, продолжу. — Покажешь свои работы? — Да, это можно. Приходи ко мне в гости как-нибудь. Лидка задумалась. — У меня два выходных в неделю, вторник и среда. Во все остальные дни я освобождаюсь в десять вечера. Даже в воскресение, — удрученно произнесла она. — Если хочешь, можешь приехать после работы и остаться у меня на ночь, — тут же нашлась Валька. — А во вторник и среду мы будем с тобой гулять… ой, а я не слишком наглею? — Не слишком, — засмеялась Лидка. — По крайней мере, тебе это позволительно. И тут же посерьезнела: — А твои родители не будут против, если малознакомая девица на всю ночь к тебе заявится? — Они даже не узнают, — улыбнулась Валька. — Моя мама работает проводницей на поездах дальнего следования. По странному стечению обстоятельств она бывает дома как раз только во вторник и среду. А отец не живет с нами. Он время от времени приходит в гости, но всегда заранее предупреждает. Они с мамой в разводе, но всегда объединяются, когда им надо меня повоспитывать. — Вот оно как… А я даже не знаю, кто мой отец. Мать дала мне отчество деда. И всю жизнь воспитывала меня одна. Валька не нашлась, что сказать, как Лидка тут же весело добавила: — Получается, у меня нет выбора. Я приеду. Говори адрес. Сентябрь был разным: то теплым и нежным, как последние обласканные солнцем листья, то звенящим от ливней, то укрытым в загадочной дымке тумана, то прохладным, как чистый родник. Теплые костры. Шелест кленов. Лидка. Они виделись каждый день. После работы Лидка почти всегда приезжала к Вальке и оставалась на ночь. Постепенно некоторые Лидкины вещи переместились в Валькину квартиру. Приходилось их прятать от мамы, чтобы избегать лишних вопросов, но это было самой меньшей проблемой в ее, Валькиной, жизни. Валька была счастлива. Это было огромное и всеобъемлющее счастье. Наверное, такое же, как солнце. Оно просто не помещалось в Вальке, и его свет распространялся вокруг. Это невозможно было не заметить остальным. В один из своих выходных мама спросила Вальку, не влюбилась ли та в кого. Валька яростно помотала головой: ну вот еще чего придумала! И подумала про себя: как такую прекрасную дружбу вообще можно сравнивать с какой-то там влюбленностью? Однажды, классе в седьмом, Валька была влюблена в мальчишку из параллели. Ох и глупо она тогда себя вела! Краснела, терялась, когда пересекалась с ним. Старалась прихорошиться. Один раз кинула анонимную валентинку в специальный ящик, установленный в школе. И ведь написала же в ней – «меня зовут так же, как называется это» - подала тонкий намек! В их школе, должно быть, было не очень много Валентин. На всю параллель, по крайней мере, Валька была такая одна. Но, получив открытку, он не догадался. Может, и к лучшему, потому что Валька слышала, как друзья над ним подтрунивают, а он огрызается. После Валька случайно обнаружила остатки своей валентинки в мусорной корзине… Сердце было разбито, а любовь закончилась. Любовь всегда рано или поздно заканчивается, потом же люди остаются друг с другом по привычке. Или не остаются, как Валькины родители. А дружба – она навсегда. Так что… как такое вообще можно сравнивать?.. Валька вздыхала. А потом думала о Лидке. И на сердце снова становилось тепло. В конце сентября Лидка сказала ей: — Просто хочу, чтобы ты знала. Я лесбиянка. Валька похлопала глазами. — Мне стоит удивляться? — А тебя разве это не удивляет? Не отторгает? И тут до Вальки дошло! Так дошло, что она аж на диване подпрыгнула. Лидка, которая замечала все, вздохнула и опустилась в кресло, поджав под себя ногу. — Мы с тобой становимся близки, и с каждым днем все больше. Это неизбежно. Я должна быть честна с тобой, чтобы не вызвать потом еще большего разочарования. — Какое еще разочарование? О чем ты? — Валька даже привстала на диване от волнения. — Ты – это ты! Даже если бы ты кого-то убила, я бы не разочаровалась в тебе. Я бы помогла спрятать труп. — Ага, — ухмыльнулась Лидка. — Как раз сегодня Аньку убила. Поможешь расчленить и закопать? Лидка пыталась казаться сдержанной, как и обычно, но крылья носа у нее слегка подергивались. Валька, которая всегда смотрела на Лидку, заметила это и решительно подвела черту. — Мне не важно, какой ты ориентации, — она встала и подошла к креслу, склонилась над Лидкой. — Я все равно буду волноваться и радоваться за тебя, потому что ты дорога мне. Валька ткнула себя кулаком в грудь, показывая, насколько глубоко Лидка сидит у нее в сердце – за вечность не вытащишь. — И ты не будешь бояться переодеваться при мне, думая, что я только и думаю о том, как бы тебя тра… — Не буду! — сверкнула глазами Валька. — Ни за что и никогда. Просто будь собой, хорошо? Лидка приподнялась и обняла ее очень нежно. Тепло и доверительно. Ничего лишнего… Лидка до самого утра рассказывала Вальке о своей жизни. О том, как поняла, что ей нравятся только девочки. О том, как бросила муай тай после конфликта с их тренером – он застал Лидку с еще одной девушкой, которая там занималась, в пустом зале после тренировки. Лидка тогда совсем потеряла голову и забыла, где находится, равно как и ее возлюбленная. После скандала им обеим пришлось покинуть секцию. Таково было условие тренера, который, однако, пообещал сохранить все в секрете. После произошедшего отношения Лидки с той девушкой длились недолго, спустя каких-то пару недель Лидка получила SMS с предложением расстаться. И Лидка не могла ее в этом винить. Спустя месяц она вступила в новые, еще более непродолжительные отношения… А потом еще и еще. Теперь уже Лидка все чаще предлагала другим расстаться, понимала – не ее. А потом она влюбилась. Во второй раз. Так, что действительно вновь потеряла голову. И на беду это оказалась дочка тренера. Того самого тренера. Лидка долгое время не знала, поскольку фамилия у ее возлюбленной была распространенная, а о родителях та говорила мало и неохотно. А когда узнала, было уже поздно. В тот день он вернулся с работы раньше обычного… В этот раз выгнать Лидку из квартиры оказалось мало. Он заставил Лидку позвонить своей матери и сказать, чтобы та пришла забрать ее. Лидка пыталась сбежать, но он запер ее в кладовке с телефоном. Пришлось, глотая слезы, звонить. Мать Лидки, маленькая, но очень решительная женщина, узнав обо всем, вывела дочь из квартиры за волосы. Лидка слышала, как дочь ее бывшего тренера кричала на отца, но тот лишь зарядил ей хлесткую пощечину. Дома все было просто ужасно. Лидке не удалось убедить мать ни единым из своих доводов. Та кричала, насколько это все отвратительно и недопустимо, ничего не слушая и не желая слышать. А потом, прокричавшись, вдруг успокоилась и стала равнодушной. И потянулись у Лидки серые, неприятные дни. Мать ее попросту не замечала, делая вид, что никакой дочери у нее не существует. Но деньги на различные расходы исправно выкладывала на тумбочку. В тех же суммах, что и раньше. Так длилось несколько недель, пока Лидка, не выдержав, не опробовала попытку помириться. Однако мать не захотела. Не смогла принять свою дочь такой. Лидка знала, что у ее матери есть договоренность с деканом факультета востоковедения. О том, что ее, Лидку, точно примут на обучение, если ее баллы будут хотя бы выше пороговых. Лидка не решилась узнать у матери, осталась ли в силе эта договоренность. В ее голове уже назревал план. И поэтому она стала откладывать деньги, не тратя их попусту. Поэтому она устроилась на подработку, мыла полы по вечерам в одном офисе. Поэтому она готовилась к ЕГЭ, рассчитывая только на свои силы. И, получив результат последнего экзамена, села на самолет до Москвы. Валька молчала, лишь время от времени замирая от волнения. Лидка вскрывала перед ней свою душу: медленно, бесстрастно, методично. Жизнь, подобная той, о которой рассказывала Лидка, всегда казалась Вальке чем-то отдаленным от ее повседневной действительности, как сюжет фильма или книги. Валька просто жила: ходила в детский сад, а потом и в школу, гуляла на улице, сидела в интернете, рисовала или читала что-нибудь, ходила в магазин, мыла посуду или выбрасывала мусор, общалась с людьми, готовилась к экзаменам и поступлению в институт. Имела свои мечты и цели. Какие-то из них воплощались, от каких-то приходилось отказываться или временно задвигать их на задний план – до другой, до лучшей жизни, которая однажды обязательно должна была наступить. Валька пережила и несчастную влюбленность, и развод родителей, и грусть расставания с привычным кругом общения, и досаду от несовпадения желаемого и действительного. Но она и в мыслях не могла представить, какого это – быть презираемой своими же родителями. Какого это – бежать от них в другую часть света, в неизвестный мир за тысячи километров, лишь бы не терпеть такого отношения к себе. И, главное, из-за чего? Из-за любви? Из-за того, что ты не такая, какой они рассчитывали тебя вырастить? Валька не понимала, как можно рушить свое будущее из-за такого. Из-за такой шаткой вещи, как любовь. Один раз потерять голову в неудачное время в неудачном месте – и лишиться возможности заниматься тем, чем нравится, ускорив и без того неизбежный разрыв отношений. Отказаться соответствовать тому, чего от тебя ждут – и получить то же самое, по абсолютно той же самой схеме. Лидка сказала, что мать требовала от нее поклясться, что такое больше никогда не повторится. Но Лидка не согласилась, и примирения не произошло. А ведь могла бы смолчать, смириться, хотя бы сделать вид! Сейчас училась бы на факультете своей мечты, а потом уверенно бы вступила в успешную жизнь. Тогда бы не пришлось горбатиться на складе, чтобы выжить. Через несколько лет получала бы хорошие деньги, занимаясь любимым делом. Дело – не человек, оно, в отличие от последнего, никуда не денется, пока ты физически на него способен и сам к нему стремишься… Лидка сказала, что с того самого дня они с дочерью тренера не обмолвились и словом. Лидка просто не решилась обратиться к ней после всего, а та, по всей видимости, придержалась ровно той же позиции. Наверняка она, взвесив все, поискала все возможные пути для примирения с отцом. И сколько таких еще девочек встретилось бы Лидке на жизненном пути? Могла бы оказаться среди них хоть одна такая же, как сама Лидка? Такая же гордая и идущая на все, чтобы не предавать себя и ни под кого не подстраиваться?.. Гордость. Вот именно. Лидка не смогла вытерпеть того, как ее пытались сломать. Она не стала ждать возможности, чтобы сначала реализоваться, получить от жизни все, а потом уже срываться по велениям своего сердца. Никакой гипотетической «лучшей жизни». Только одна жизнь, эта, настоящая – здесь и сейчас! И все же… поставить на кон все, всю свою жизнь. Валька решительно не понимала всего этого. Возможно, что в силу своей неопытности или инфантильности. В свои восемнадцать лет Валька до сих пор не могла ассоциировать себя с понятием «девушка». Девочка, обычная девочка – и все. Девочка, которая слушается взрослых… У Вальки щемило сердце. Она ужалась, понимая, через что пришлось пройти Лидке, и сочувствовала ей всей душой. Но одновременно в эти чувства прокрадывалось что-то вроде осуждающей зависти вперемешку с острым восхищением. Вальке хотелось встряхнуть Лидку, сказать: ну зачем, зачем?! И при этом понимала: она бы так не смогла. Такие, как Лидка, не сворачивают на перепутье. Они либо идут своей дорогой, либо сходят с рельс. Говорят, что между людьми, раскрывающими друг другу души, наступает влекущая откровенность. Весь следующий день Валька глядела на Лидку совершенно другими глазами. Теперь она видела не только внешнее, но и внутреннее. Всю Лидку. Целиком. Картины менялись одна за другой, накладывались, протекали в сознание и облекали внутренности чем-то теплым и пряным. Вот Лидка выходит из подъезда и наступает на неубранные еще опавшие за ночь листья. Натягивает шапку на огненные кудри – похолодало. Оглядывается на Вальку, которая выходит следом. Глядит весело и свободно, как человек, который может больше ничего не скрывать. Вокруг – тягучий утренний туман. Пока они идут к метро, туман сгущается. А они как ежики. Лидка закуривает. Мелькающий на ходу огонек сигареты завораживает. Валька смотрит из всех сил. Валька отмечает каждое Лидкино движение. У Лидки явно мерзнут руки, она неуклюже перебирает сигарету побелевшими пальцами. Валька ловит себя на мысли, что ей хочется коснуться этих пальцев, отогреть их своим дыханием. От этих мыслей по спине бегут мурашки, как от холода. В институте – все как обычно. Лекции, семинары, преподаватели, одногруппницы, противная Анька, отпускающая колкие замечания, ехидная улыбка Лидки, не собирающейся давать спуску. Иногда во время занятия локоть Лидки случайно касается Валькиного. И Валька вздрагивает. Не так, как раньше. Не от неожиданности. Ночная откровенность что-то изменила. Смяла под собой какую-то тончайшую грань. Лидка показала ей другую сторону жизни – ту, которую хотелось одновременно осудить и к которой так желанно хотелось приобщиться. Это была жизнь людей, которые любым способом добиваются своего. Балансирующих на грани. Готовых рискнуть всем. И пусть даже порой проваливающихся… Это была жизнь людей, которые всегда честны перед собой. Которым не о чем жалеть. Потому что это только их выбор и только они сами за себя в ответе. Это была жизнь по-настоящему взрослых и самодостаточных людей. А Лидка была самим воплощением такой жизни. Может, именно поэтому в каждом ее движении, даже самом расслабленном, сквозила уверенность. Она притягивала. И Валька больше не могла ей противиться. Валька впервые всем телом, всей душой ощутила, как сильно ей хочется повзрослеть. Они разминулись на станции: как обычно, Лидка сперва поехала на работу, а Валька сразу домой. Голова была тяжелой, как чугун. Но несмотря на усталость, вызванную бессонной ночью, заснуть у Вальки по приходу так и не получилось. Картины последних нескольких часов вставали у нее перед глазами как живые: они звенели и пахли, возбуждая неведомые доселе рецепторы. Не выдержав переполняющих ее ощущений, Валька поднялась с дивана, села за стол и впервые за долгое время взяла в руки пустой лист и набор остро заточенных карандашей… За окном темнело. В ожидании Лидки, отсутствие которой сейчас чувствовалось особенно остро, Валька рисовала кропотливо и сосредоточенно. Закончив с набросками, она подготовила кисти, палитру и воду в стаканчике: наступал черед красок. Вот так, больше золота сюда. А сюда – оттенков огня. Затем – пронзительно-голубой. И далее – совсем уж бледная лазурь. А тут – обязательно белый, как будущий снег… Лидка – это краски осени. Предвосхищение зимы. Лидка – это акварель. Скорее бы она вернулась… Время текло медленно. Тяжесть ожидания все накапливалась, и когда она показалась совсем уж невыносимой, Валька, прямо как в старые добрые времена, включила себе радио. Неважно, какая станция и что играет – Валька никогда не была придирчива к музыке в такие моменты. Лишь бы сохранялся эффект присутствия. С тех пор, как уехала девочка-соседка, Валька почти привыкла к каждодневному одиночеству. Она научилась развлекать себя сама и даже наслаждалась тем, что остается полноправной хозяйкой квартиры на время рейсов матери. Многие ее ровесницы могли о таком только мечтать. Однако Лидка, влетевшая в Валькину жизнь так легко и запросто, будто лист в открытое окно… Именно Лидка пошатнула это ее выработанное равновесие. Валька больше не могла назвать одиночество привычным или приятным для себя состоянием. Она хотела… чтобы Лидка всегда была рядом. По радио играла старая советская песня: Светит незнакомая звезда, Снова мы оторваны от дома, Снова между нами города, Взлетные огни аэродрома. Здесь у нас туманы и дожди, Здесь у нас холодные рассветы, Здесь на неизведанном пути Ждут замысловатые сюжеты. Надежда – мой компас земной, А удача – награда за смелость… «Эта песня подходит Лидке», — подумала Валька, разглядывая законченный рисунок. В этот момент раздался дверной звонок. Валька внезапно опомнилась, смутилась, вскочила с ногами на табурет и запрятала свое творчество на шкаф, прежде чем побежать открывать. Лидка вернулась очень уставшая, с темными кругами под глазами. Отказалась от ужина, сразу же пошла в душ. Валька тем временем воспользовалась случаем и быстро устранила все следы своей недавней деятельности. Почему-то вдруг ей расхотелось, чтобы кто-нибудь, а особенно Лидка, узнал о таком… таком странном, невыносимо-отчаянном выплеске ее души. Особенно сейчас, когда сердце и без того колотится как сумасшедшее. Неужели она так взволнована просто от того, что ее Лидка наконец дома? Счастье и испуг. Счастье – понятно, отчего же испуг?.. Валька догадывалась: неизведанность. Но не могла до конца себе в этом признаться. Не хотела об этом даже думать – день и так был полон слишком необычных для нее мыслей. Не могла, не хотела – но чувствовала. Лидка вышла из душа с мокрыми волосами и посвежевшая. В махровом халате нараспашку. Без очков ее взгляд выглядел более рассеянным, чем обычно. Или, может, дело в недосыпе? Вспомнилось недавно услышанное по радио: «Милые усталые глаза, синие московские метели…» Гордая, смелая, упорная Лидка. Что же они с тобой сделали… Что же делает с тобой жизнь? Томясь от переполняющей ее нежности, пристально наблюдая за каждой черточкой знакомого утомленного лица, Валька подошла к Лидке почти вплотную. Она чувствовала, как подкашиваются при этом ее ноги, но бухающий комок в груди словно толкал вперед. Несколько долгих секунд они стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза. — У тебя лицо красное, — сказала Лидка задумчиво. — Что? — Щеки, говорю, красные. И уши тоже. Ты что, влюбилась в меня? — Не неси чушь. Лидка дернулась, будто хотела обойти Вальку, но замерла перед вмиг изменившимся ее лицом. — Знала бы ты, какой просящий сейчас у тебя взгляд, — проговорила Лидка чуть хрипло. — Не забывай, какой я ориентации. Могу и не сдержаться. — Так может, наши ориентации в чем-то совпадают? Сердце пропустило удар, сбилось, заколотилось иначе. Валька ощутила, как леденеют ее пальцы. Она действительно это сказала? Господи, она действительно произнесла это вслух?.. Да еще и таким наглым тоном. Пытаясь казаться увереннее, чем есть… Зрачки Лидки на мгновение расширились. Потом ее веки устало сомкнулись. Не глядя на Вальку, она устало улыбнулась: — Ты что же, хочешь проверить? — Можешь считать это экспериментом. Лидка чуть дернулась, будто пробуждаясь ото сна. Открыла глаза, посмотрела на деланно-дерзкую Вальку внимательно: не врет. Хочет. Готова. Пусть и напугана. — Тогда расслабься. Я собираюсь научить тебя кое-чему… Не дослушав, Валька прильнула к ней чуть подрагивающим телом. …На следующий день они обе впервые прогуляли все пары. Октябрь пришел с горьковатой страстью, запахом орехов и специй, с терзающими волосы ветрами и острыми поцелуями на коже. Они стали дикими, безумными. Оставаясь наедине, тут же впивались друг в друга, переплетались телами, словно нити в ткани. Ночами напролет забирали и отдавали как в последний раз – и потом прогуливали пары по утрам, не в силах вовремя проснуться. Вальке не пришлось долго учиться. Сама природа, древние человеческие инстинкты вели ее. Близость снимала все лишнее, как шелуху, и Валька с каждым разом все больше и больше открывала себя настоящую: уверенную, чувственную, ненасытную. Или это черты Лидки постепенно передавались ей? Лидки, с которой сплетались, казалось, не только телами, но и самими душами? По вторникам и средам Вальку внутренне ломало. Во вторник приходилось обязательно вставать рано утром – возвращалась с работы мама – и ехать в институт, после которого они с Лидкой гуляли вдвоем до тех пор, пока окончательно не замерзали. Отогревались где придется: то в случайных кафе, то в Лидкином общежитии, то просто на станциях, где их непременно окружали посторонние. Иногда не выдерживали, срывались – и тогда находили какой-нибудь туалет, в котором могли запереться ненадолго. К ночи Валька возвращалась домой. Одна. Мама недоуменно вскидывала брови – впервые ее дочь возвращалась так поздно. В среду после института они расходились – нужно было делать задания, готовиться к семинарам. Вальке было нужно проводить время с матерью. Среда была днем воздержания от Лидки, и Валька проживала ее мучительно. В утро четверга мама Вальки опять уходила в рейс, а вечером вновь звонила в дверь Лидка. И снова было у них пять ночей перед тем, как ненадолго расстаться. И снова безумная дикость. Цикл. С каждым новым его витком Валька ощущала в себе значительные изменения – как в лучшую сторону, так и такие, которых она стыдилась. Валька больше не радовалась выходным своей матери как раньше – наоборот, она думала о них с сожалением и мечтала, чтобы та поскорее вернулась к работе. Стала более нервной и дерганой в отсутствие Лидки. Стала зависимой от каждодневных мгновений с ней. Стала и ревнивой. До иррациональности. Валька заметила это в один из четвергов, в утро, когда они с Лидкой добирались до института порознь. Валька тогда слегка опаздывала из-за проблем с транспортом, до начала лекции оставались считанные минуты. Лидка уже должна была дожидаться ее в аудитории. Однако Валька встретила Лидку еще по пути, в одном из небольших, но извилистых плохо освещаемых коридоров их института. И не одну, а с Анькой. Лидка прижимала ее спиной к стенке, ухватив руками за плечи и придавив выставленным коленом бедро. Что-то тихо говорила ей в самое ухо. Анька морщилась и глядела на Лидку со страхом и нескрываемой ненавистью. Валька прекрасно понимала, что это мнимо, но издали, со стороны такая поза казалась преисполненной зашкаливающего эротизма. Наконец, Лидка отпустила Аньку, и та отпрянула от нее на несколько метров. — Сука! — гневно воскликнула Анька и, словно опасаясь, что Лидка вновь на нее накинется, поспешила убраться куда подальше. Вальку она не заметила. Однако Лидка, услышав приближающиеся шаги, повернулась. Лицо ее выражало нескрываемое удовлетворение. — И что это был за акт совращения? — спросила Валька, стараясь говорить как можно спокойнее. — Мне казалось, она встречается с парнем. — Да хоть с верблюдом, — сказала Лидка весело. — Ты что, ревнуешь? Да я ее просто на место хорошенько поставила. Уж больно наша Анька зазвездилась. — Что она сделала? — Поймала меня за локоть и стала угрожать, что сообщит в деканат о наших с тобой прогулах. Говорила о том, что мы подводим всю группу. Х-ха! Да ее подружайки почаще нас в сентябре прогуливали – и ничего! — И что ты ей такое сказала? — Ох, Валька, я не хочу повторять такие ужасные слова при тебе, — Лидка перестала улыбаться и резко стала серьезной. — Если вкратце, то я пояснила ей, какое это ее собачье дело, и куда она может идти со своими угрозами. Валька понимающе улыбнулась. На душе стало легче, просторнее. Лидка всего лишь защищала. Лидка была ее. К концу октября похолодало. Погоде уже не хватало одного только серебристого инея по утрам и замерзших луж – выпал первый снег. Валька любила снег. Валька любила зиму и морозы. В детстве она много часов проводила у окна, разглядывая намерзшие на него узоры. Ловила снежинки на варежку. Каждая – уникальна, и поэтому Валька всегда стремилась запомнить и впоследствии перенести увиденное на бумагу. В дальнем ящике стола у нее хранилась целая папка с рисунками различных снежинок – впору было открывать выставку. Валька любила зиму – за спокойствие и безмолвие, которые непременно окутывали этот живой и быстрый город, за ярко-звездные ночи, за притягательный хруст под ногами и искрящиеся просторы в солнечный морозный день, такие яркие, что с непривычки даже больно смотреть. Любила… Но в этот год зима пришла слишком рано. Когда она заметила, что в Лидке что-то изменилось? Заметила ли вообще?.. В начале ноября Лидка умудрилась разбить свой телефон. Обычное, казалось бы, дело – выскользнул из руки, неудачно ударился об пол. Однако не в случае Лидки. Валька знала, что та никогда не была неуклюжей и все делала ловко и споро. Лидка попросила у Вальки время от времени пользоваться ее телефоном – переставлять «симку». Вальке мало кто мог позвонить, разве что только родители и сама Лидка, поэтому она предложила поступить наоборот – отдать аппарат именно Лидке в частое пользование. Все-таки у нее часто случались рабочие разговоры, а переставлять «симку» Валька могла и сама. Лидка телефон приняла с благодарностью, пообещав как можно скорее разобраться с ремонтом или же купить себе новый. Именно из-за него, обычного телефона, все и случилось. В один из вечеров, пока Лидка была в душе, Валька услышала знакомую вибрацию – звук входящей SMS. Машинально схватила свой телефон и, не разглядывая незнакомый номер, нажала на «Прочесть».

Как у тебя дела? У нас тут все по-прежнему. Дина сегодня приходила снова. Может, ты все-таки ответишь ей?

Валька обомлела. Дина, Динка… Динара. Так звали дочку тренера, выгнавшего Лидку из секции муай тай. Так звали Лидкину бывшую возлюбленную. А бывшую ли?.. Почему же Лидке сообщают про нее? И кто же все-таки набрал для Лидки это сообщение? Оно выглядело не как случайное послание, а как элемент давно уже длящейся переписки. С тяжелым сердцем Валька едва дождалась, пока Лидка не выйдет из душа. — Пожалуйста, прости меня, — сказала она ей горько. — Я не хотела читать чужое сообщение, по привычке за телефон схватилась. — Что же теперь поделать, — вздохнула Лидка. — Привычка – дело страшное. Телефон-то все-таки твой. Они немного помолчали. — Наверное, ты теперь хочешь узнать, да? — обреченно продолжила Лидка. — Это моя мама написала. Она в последнее время мне… пишет. — После всего, что ты от нее натерпелась? — Да… Валька, она попросила у меня прощения. Она сказала, что готова принять меня такой, какая я есть. За месяцы моего отсутствия она поняла, что важна только я сама. — Понять бы ей это чуточку раньше… — Не злись. Я простила ее. Думаю, что она больше не допустит прошлых ошибок. Мне было очень обидно раньше, но сейчас я просто отпускаю это. — И как давно? — Примерно с конца октября. Валька зажмурилась. Как. Как она могла не заметить этого?.. — А Дина? — прошептала она, не раскрывая глаз. — Что – Дина? — Твоя мама пишет, что Дина приходила снова… Что все это значит? Лидка ответила не сразу. — Оказывается, Дина устроилась на работу, скопила денег и ушла из квартиры отца. Сняла себе однушку в спальном районе. Лишь после этого она набралась духу позвонить в нашу дверь. Каково же было, наверное, ее удивление, когда она узнала, что я поступила примерно так же… Валька ничего не ответила, и Лидка продолжила: — Они обе хотят, чтобы я вернулась. Мама говорит, что на следующий год меня готовы принять на факультет востоковедения. — Почему же ты мне ничего не рассказала? — проговорила Валька с содроганием. Обида высасывала ее. Самый близкий человек как будто не доверял ей все это время. — Я боялась, ты скажешь, что я должна немедленно вернуться. — А ты хочешь? Лидка отвела взгляд. Впервые Валька видела ее такой растерянной. — Даже не знаю… — наконец, выдала она. — Лидк… Ты все еще ее любишь? — Возможно, что да. Воцарилась долгая тишина. Валька присела на диван и подперла ладонью лоб. Лидка присела рядом и уткнулась носом в ее плечо. — Тогда почему ты не хочешь вернуться? — проговорила Валька хрипло, едва сдерживая рвущиеся наружу чувства. — Потому что теперь у меня есть ты. И тут Вальку прорвало. — Дура! Идиотка! — вскричала она, вскакивая с дивана. — Это все чушь, просто эксперимент! Я ведь даже никогда тебя не любила! Я… мне просто было интересно, и ты отличный собеседник, и я на мгновение подумала, что, может быть, это даже любовь, потому что я никогда не любила, но я даже не заметила, что с тобой что-то не так, пока ты мне об этом не сказала! А любила бы – обязательно бы заметила! Лидка вскочила следом и попыталась обнять ее, успокоить, но Валька разошлась еще больше: — Я просто пожалела тебя… да, пожалела и воспользовалась! Какая же я дрянь, а?! Захотела с помощью тебя прочувствовать, что это такое, быть взрослой… А на самом деле… я просто… Валька зашлась в рыданиях. Впервые в жизни – в настоящих, истеричных, продолжительных рыданиях, таких ей несвойственных. Примерно через полчаса она успокоилась и обмякла – заснула в Лидкиных руках, исчерпав последние силы. Утром Валька проснулась разбитой, но способной рассуждать логически и здраво, не в пример вчерашнему. — Прости, что сорвалась, — сказала она Лидке. — У меня впервые такое. — Понимаю. И ты меня прости, что скрывала от тебя все. — Я ведь понимаю, что ты меня не любишь, Лидка. Уж прости, но если ты по-прежнему любишь ее, то не можешь чувствовать ко мне того же. — Мои чувства к тебе отличаются, но они сильны. — Мои тоже сильны, но… это не любовь. Не скрою, мне будет плохо, если ты уедешь, ты мой единственный луч света в этом гадюшнике… институте. Но я бы не простила себя, зная, что ты мучаешься тут вместе со мной. У тебя есть возможность вырваться. Ты можешь получить ту специальность, которую хочешь. В престижном вузе. Не работая на складе до изнеможения. Я же вижу, как ты устаешь… — Значит, ты все-таки выгоняешь меня во Владивосток, — горько усмехнулась Лидка. — Я выгоняла бы, даже если не было бы Дины, которая, оказывается, ждет тебя, которая, кажется, до сих пор любит тебя… Я бы не позволила себе быть эгоисткой. Я очень хочу, чтобы у тебя все сложилось. После всего, что с тобой происходило… ты заслужила это. Вы с Диной заслужили это. В ту ночь, когда ты мне обо всем рассказывала, я подумала, что она предпочла смириться с волей отца и забыть о тебе. А оказалось, что она стремилась стать самодостаточной, чтобы стать свободной… чтобы быть с тобой. Это невероятно. Это очень ценно. Она, должно быть, действительно тебя очень сильно любит. Валька смахнула подступившие слезы. — Ты плачешь? — забеспокоилась Лидка. — От счастья, — поспешно заверила ее та. И в тот же миг поняла, что говорит совершенно искренне. Валька действительно была счастлива за Лидку. А как еще могло быть, когда буквально на ее глазах разворачивалась вселенская справедливость?.. Лидка обещала подумать. Лидка обещала все переварить. Так наступил вторник, затем среда. В четверг Лидка сказала ей: — Ты права. Мне нужно вернуться. Я поняла, что действительно хочу этого. И еще: — Мама выслала мне деньги на билет и на новый телефон. Валька кивнула. А что она еще могла сказать? Недавний срыв будто бы исчерпал все ее эмоции. Теперь она слегка оживлялась только в присутствии Лидки, да и то – чтобы не беспокоить попусту. А то еще передумает, пожалеет, останется. В остальное же время ходила пустая и бледная, как мираж. Валька была искренне рада за Лидку. Но это не мешало предаваться ей тягостным раздумьям. Какая же судьба все-таки странная штука. Интересно, что было бы, если бы она не узнала о той SMS? Хорошо или плохо то, что она все-таки прочла то сообщение? Нет, это очень дурные мысли. Рано или поздно Валька бы все равно узнала. И как бы потом жилось с мыслью, что украла у Лидки счастье со своими неопределенными, невнятными чувствами? Валька до сих пор не могла сказать, что она чувствует к Лидке на самом деле. Не успела разобраться. Но теперь это было и не нужно. Лидка была с ней, потому что Валька так попросила. Не словами – так своим поведением попросила. Вот поэтому-то все и случилось. И еще – потому что Валька для нее тоже приятный собеседник и единственный луч света не только в институте, но и, наверное, во всей Москве. Но зачем ей свет в Москве, когда уже давно все есть семью часовыми поясами ранее? Валька как-то нашла страницу Динары в социальной сети. Убедилась – красивая, улыбчивая девчонка. Наверное, она звонко смеется. А главное – она нашла в себе достаточно храбрости, чтобы быть с Лидкой и дальше. Тем временем дни летели. Лидка уволилась со склада, получив последнюю зарплату. Написала заявление об отчислении по собственному желанию. Купила билет. Датой ее вылета из Москвы значился последний день ноября. Вальку словно затягивало в бесконечную воронку. Это было неизбежно. Билет был куплен, все дела Лидки в Москве подходили к концу. До ее вылета оставались считанные дни. Лидка все свое свободное время старалась проводить с Валькой, всячески тормошила и веселила, подмечая ее грустный или отсутствующий вид, смотрела с ней фильмы, гуляла и даже ходила на пары, которые, в общем-то, формально уже могла и не посещать. Несмотря на состояние Вальки, внешне в их общении все было практически по-прежнему. Правда, никакой близости у них теперь уже быть не могло. Той самой откровенной близости, которая заставляла Вальку забывать обо всем на свете, извиваться змеей, изнывать от нарастающего жара и желания… После признания Лидки Валька не посмела намекать на нее ни словом, ни жестом – даже в шутку. Валька знала и видела, что Лидка наконец начала переписываться с Диной. Но ревности не было. Вообще ничего больше не было. Была лишь обреченность и пустота. Сам синий ноябрь стал этой пустотой. …Говорят, что ожидание хуже смерти. Сейчас Валька была согласна с этим как никогда. Ей казалось, что стоит лишь Лидке уехать – и все, неизвестность. Почти что смерть. Жизнь в ожидании этого превращалась в невыносимость. Хотелось даже просто ускорить смерть. За день до вылета они не встретились – Лидке нужно было собираться. Поэтому Валька сидела в пустой темной квартире и слушала, как за окном завывают ветра. Закрывая глаза, она видела яркие картины прошлого. Лидка, которая неистово матерится, когда с холода запотевают стекла очков. Лидка, которая по-кошачьи прищуривается, когда садится после работы в кресло и расслабляется. Лидка, голова которой горит как лесной костер – удивительно, как снежинки не тают в ее волосах… Лидка. Лидка… Эта зима заберет тебя у меня. Вальке вдруг подумалось, что она это даже предчувствовала. Но когда это все началось? Может, в тот момент, когда захотела стать Лидке больше, чем подругой? Ведь знала же, что любовь, влюбленность – слишком шаткое и хрупкое, чтобы быть чем-то долгим и непоколебимым. А может, она предвидела ее отъезд еще с самого начала? С того самого дня, когда осень только разгоралась над ее головой? Не потому ли Валька не познакомила Лидку со своей мамой, что изначально обо всем догадывалась? Теперь это оказалось очень даже удобно – та, хоть и видела Валькино состояние, не задавала особенно тяжелых вопросов. Таких, на которые сложно было бы придумать убедительные ответы. Сейчас ее мама была в очередном рейсе. Одиночество, от которого Лидка успела отучить ее, давило. Нужен был эффект присутствия, поэтому Валька включила радио. Заиграла знакомая мелодия. Consider this, Consider this The hint of the century, Consider this the slip That brought me to my knees, failed What if all these fantasies Come flailing around. Now I've said too much… Это была одна из ее старых любимых песен. Валька осторожно опустилась в кресло – то самое, облюбованное Лидкой – и стала вполголоса подпевать, поглаживая мягкие валики, которые, возможно, какими-то атомами все еще помнили Лидкино тепло. Ветер улетающего ноября бил по оконным стеклам. That’s me in the corner, That’s me in the spotlight. Losing my religion, Trying to keep up with you… And I don’t know if I can do it. Oh no, I’ve said too much… I haven’t said enough, I thought that I heard you laughing, I thought that I heard you sing, I think I thought I saw you try. That was just a dream. Try, cry, fly, try! That was just a dream, Just a dream, Just a dream, Dream… Должно быть, в определенные моменты человеку кажется, что все, что он слышит, так или иначе подходит ему. Особенно если это грустные песни о любви. Ах, эта сила музыки, вызывающей чувство сопричастности!.. Валька не заметила, как растрогалась до слез. В то же время она ощутила, как пустота внутри наконец чем-то заполняется. Чем-то теплым. Словно дружеское объятие. Но вот музыка закончилась, и началась какая-то радиопередача. Решив, что одного эффекта присутствия ей теперь недостаточно, Валька выбралась из кресла и переключила на другую станцию, ожидая услышать еще какую-нибудь согревающую душу песню. Сорвалась, и как все, как во сне: я – не я. Не моя карусель, и мечта не моя. Или дым, или грусть, или дождь по глазам. Я вернусь, я вернусь, полчаса, полчаса. Полчаса, поезда под откос. Полчаса – и твоя полоса. И тут Валька поняла свою ошибку. Песни на родном языке врезаются прямо в мозг, неумолимо и безжалостно. В отличие от иностранных, где больше ориентируешься на мотив, здесь ты прислушиваешься в первую очередь именно к словам. А если кажется, что песня подходит тебе, то рана на душе лишь растягивается и рвется дальше. Тот самый случай, когда лекарство в больших дозах превращается в настоящий яд. Решив, что она не мазохистка и что сдирать корки с незаживших ран не ее удел, Валька попытала счастья еще раз. Мне очень жаль, моя любовь, Я точно знаю, не забуду тебя. Мне очень жаль и на восход Я улечу Москва-Владивосток. Это было словно насмешка от судьбы. Валька закусила губу и с размаху ударила по кнопке переключения на следующую радиостанцию. Ты меня на рассвете разбудишь, Проводить необутая выйдешь. Ты меня никогда не забудешь. Ты меня никогда не увидишь. Переключить, переключить, переключить! Взять и успокоиться, Золото – молчание, Радио Бессонница, Станция Прощание. И снова «t.A.T.u.». И снова кинжалом по нервам. Кто-то свыше определенно издевался над ней. Обессилевшая Валька опустилась на корточки, задержав палец над кнопкой, но почему-то продолжая слушать злополучную песню. Кто кому достанется, Выпадет монетками? Кто кому останется Нервами, таблетками? За ночными окнами Закричит, сломается, Это не считается, это не считается. Верная, неверная, Тихая, печальная. Я твоя не первая, Ты моя случайная. Покажи, покажи, покажи, покажи, Покажи, покажи мне любовь, Покажи, покажи, покажи, покажи, Почему, почему я с тобой! Зазвонил спасительный телефон. Валька встрепенулась, отключила наконец радио и ответила на звонок. Это была Лидка. — Я собралась, — сообщила она. — Поздравляю, — сумрачно ответила ей Валька. — Ох, то есть… а зачем ты мне это сообщаешь сейчас? — Хочу увидеться. — Прямо сейчас? — Да, наверное… Завтра ведь у тебя пары. — Когда это прогулы были для меня препятствием? — изумилась Валька. — Погоди, разве ты не предполагала, что я буду провожать тебя в аэропорт? — Нет, — сказала Лидка ровным голосом. — Думаю, это было бы ни к чему. — Вот как. — А зачем? Только больнее будет… обеим. Валька не нашлась, что сказать. Было бы глупо ответить: «Если все понимаешь, то зачем тогда вообще улетать», особенно после того, как сама убедила ее вернуться. Дикое раздражение охватило Вальку. Нервы, расшатанные ожиданием Лидкиного отъезда, сдали окончательно. Говорят, что ожидание хуже смерти. И действительно – лучше уж просто смерть. Убить, разорвать, растоптать последнее, что осталось! — А ты права, — произнесла Валька очень злобно. — Действительно – зачем? И зачем вообще нам сейчас тогда встречаться? Будет то же самое. Будет больно. Обеим, как ты говоришь. — Валька… — Не вздумай меня жалеть, понятно? Я тут и сама как-нибудь справлюсь. У меня своя дорога, а у тебя – своя. Один раз пересеклись на перепутье, и хватит. — Валька, послушай… — голос у Лидки дрогнул. — Прощаемся прямо сейчас. Желаю тебе счастливого пути! — Я сейчас приеду к тебе. — Не приедешь. Я все равно не открою. Так что… до свидания. Лидка что-то кричала в трубку, но Валька уже не слушала. Оборвала звонок, выключила телефон, швырнула его в кресло. После на негнущихся ногах прошла в прихожую и вывела из строя дверной звонок. Запоздало подумалось: надо было говорить «прощай». Лежа в кровати, Валька еще долгое время прислушивалась к лифту и шагам в подъезде – не придет ли Лидка? Но, кажется, та поняла, что Валька в самом деле не желает ее видеть. В самом деле не откроет. Впрочем, Валька не была уже в этом так уверена, как при разговоре по телефону. Она ругала себя за излишнюю эмоциональность и нервозность и даже было хотела перезвонить Лидке, извиниться за резкие слова, чтобы попрощаться с ней нормально, по-дружески. Но потом, подумав, решила, что происходящее – наилучший вариант их расставания. Да, первое время у Лидки будет тяжело на сердце, но это только до первой же ее встречи с Диной. А что касается Вальки… уж она-то как-нибудь переживет. Она сама во всем виновата. Знала же, что только дружба бывает навсегда. Нельзя было переступать отведенные для дружбы рамки человеческих отношений. Ох, нельзя… Сорвалась девочка. Попутала то, что нельзя путать. Смешала, испортила. Да еще и Лидку втянула в свои чертовы эксперименты. Оказывается, она продолжала любить Дину все это время. Но занималась сексом почему-то с Валькой… А может… Валька помотала головой. К чему теперь все эти сценарии. Какое было бы у них с Лидкой будущее, останься та в Москве? Валька бы не смогла поступить как Дина. Даже ради Лидки. А во Владивостоке Лидку ждет равная ей. Ее ждут готовая принять мать и желанное место учебы. У Лидки обязательно все будет хорошо. …Валька не заметила, как провалилась в сон. Ей приснился поезд, мчащийся по бескрайней заснеженной равнине. Поезд, который не остановить и не повернуть назад, как саму жизнь. Впереди – перепутье. Куда же свернуть? Всего лишь два варианта. И вроде бы оба не подходят… Но не сворачивать нельзя. Надо что-то выбрать, срочно перевести стрелку на один из путей, иначе третий вариант – это конец. Потому что поезд не остановить. Валька замешкалась. Она была одновременно и поездом, и машинистом, и даже самой равниной. Быстрее, быстрее!.. Что же выбрать? Какой из этих вариантов правильный? Кто-то легонько тронул Вальку за плечо. Будучи машинистом, она обернулась и увидела Лидку, улыбавшуюся ей. — Правильно то, что ты выбираешь, — сказала она просто, будто они и не ссорились. Но время вышло. Валька не успела выбрать. А судьба не успела перевести для нее стрелку. В конечном счете, отсутствие выбора – лишь еще один из вариантов. Поезд проскочил стрелочный перевод на огромной скорости и сошел с рельс. Раздался жуткий лязг. Состав перевернулся. — Валентина, с тобой все в порядке? Валька дернулась, будто пробуждаясь ото сна, и невидяще уставилась на англичанку – сухонькую пожилую женщину с глазами лани. — Ты сегодня все занятие будто не с нами, — проговорила она, укоризненно покачивая головой. — Если плохо себя чувствуешь, то можешь идти домой. — Все в порядке, Антонина Васильевна, — отозвалась Валька хмуро. — Извините, просто задумалась. Англичанка внимательно посмотрела на нее, но ничего не сказала, лишь кивнула и продолжила вести семинар. Анька, сидевшая в этот раз прямо перед Валькой, повернулась. Ее глаза прямо-таки светились недоброй радостью. — Это она без Лидочки скучает, — громким шепотом, но так, чтобы преподавательница не расслышала, возвестила Анька. — Лидочка уехала, и теперь наша серенькая мышка совсем никому не нужна. Анькины подружки мерзко захихикали со всех концов аудитории. Валька почувствовала, как что-то стальное и твердое решительно распарывает нити вежливости и воспитанности, вшитые в нее с детства. Анька тем временем продолжала самоутверждаться: — Как же все-таки хорошо, что эта вонючая грузчица от нас свалила! — она артистично прикрыла носик и поморщилась. — Сейчас холодно, не так просто проветривать после нее аудиторию… — Заткнись уже, ты, мрази кусок! Валька выпалила это прежде, чем успела осознать, что стоит на ногах, бешено сжимая кулаки. На нее ошарашенно смотрела вся группа, включая англичанку. — Валентина, это что такое?! — возмутилась Антонина Васильевна. — Как ты себе позволяешь выражаться? Валька стояла молча, не собираясь ни в чем оправдываться. Издевательства над собой она еще смогла бы стерпеть, но никому, никому на свете она бы не позволила говорить плохо о Лидке. — Немедленно выйди из аудитории, — сухо сказала англичанка. — Я напишу на тебя докладную. Сможешь вернуться на мои занятия только после того, как публично извинишься перед Анечкой. — Идите вы к черту со своей Анечкой, — отчеканила Валька каждое слово. Она побросала свои вещи в сумку и под возмущенные возгласы Антонины Васильевны покинула помещение. Дверь за собой Валька захлопнула с такой силой, что даже штукатурка со стен посыпалась. — Эй, тебе не кажется, что наша мышка как-то изменилась? — обратилась к Аньке ее соседка по парте. Та не ответила. У нее в глазах до сих пор стояло взбешенное Валькино лицо. Еще немного – и Валька точно бы ее ударила, не заботясь о последствиях. Аньке впервые за долгое время было действительно не по себе. Когда Валька добралась до дома, внутри нее по-прежнему клокотала ярость. Если бы вовремя не пришла в себя, прибила бы Аньку прямо там, на месте… Извиняться она, естественно, не будет. Вертела она все это вокруг среднего пальца! А значит, грядут крупные проблемы. Как минимум, долгие разбирательства. И, скорее всего, обернутся они не в ее пользу, поскольку Анька как в деканате, так и среди преподавателей всеобщая любимица. И свидетелей в Валькину защиту наверняка не найдется – кто захочет выступать против Аньки, формального и одновременно неформального лидера их группы? Скорее, припишут Вальке еще каких-нибудь гадостей. Да и про прогулы вдобавок вспомнят. Кроме того, последней репликой она умудрилась оскорбить еще и преподавательницу – а за это будут сдирать отдельно. В общем, незавидное у Вальки теперь положение. До жути незавидное. И опять во всем виновата эта ее дурацкая, невесть откуда взявшаяся несдержанность! Прямо как вчера, в разговоре с Лидкой. Черт, черт!.. В гневе Валька ударила кулаком по дверце шкафа. Шкаф покачнулся, и к ее ногам свалился скатанный в трубу лист бумаги. Недоумевая, что бы это могло быть, Валька подняла, развернула лист – и обомлела. Рисунок! Тот самый! Столько всего произошло за последние два месяца, что она совсем про него позабыла. Он даже успел немного покрыться пылью. И все-таки, что ни говори, а рисунок был прекрасен. Пожалуй, это была лучшая из ее работ. Валька была совершенно точно уверена, что во второй раз такое не нарисует. Эта гармоничность красок, эти идеальные штрихи – совершенство осени во всей его красе, глубокая пора между летним зноем и зимними морозами, замирание всего и вся в почтительном восхищении… Тогда она нарисовала Лидку. Гордую и непоколебимую Вечную Странницу Осени, идущую по железнодорожному пути, уходящему куда-то вдаль, в бесконечность. Вокруг Лидки возникала и преображалась осень – от яркого и солнечного бабьего лета с опадающей листвой, начинающегося на переднем плане, до голоствольной поздней осени с пожухлыми травами и выбеленным небом, которые были видны вдоль самой линии горизонта. Такое можно было нарисовать лишь единожды, и лишь только сердцем, принявшим боль доверившегося тебе человека. В груди у Вальки защемило. Как же все-таки ужасно она вчера поступила! Лидка не хотела, чтобы все заканчивалось вот так… Валька бросила мимолетный взгляд на часы – до Лидкиного отлета оставалось не очень много времени. Решение пришло к ней моментально. Уже через десять минут Валька сидела в такси, нервно сжимая между колен тубус со свернутым рисунком, и мысленно обращалась к каким угодно богам, лишь бы не оказаться в пробке по пути. Также она то и дело набирала Лидкин номер, однако равнодушный женский голос сообщал, что абонент находится вне зоны действия сети. Только бы успеть, только бы застать Лидку до того, как она пройдет паспортный контроль!.. К счастью, в этот раз судьба была к ней благосклонна, и Валька добралась до аэропорта достаточно быстро. Заплатив приличную сумму таксисту, она ухватила тубус покрепче и что есть мочи понеслась на поиски Лидки. Черт возьми, только бы успеть! Другого шанса у них уже не будет. Сотни людей сновали вокруг Вальки, сотни чужих лиц протекали мимо, но нигде, нигде, как бы она ни высматривала, не было видно знакомой ярко-рыжей макушки. Неужели она опоздала?.. Нет, только не это… Через динамики объявили о скором начале посадки на Лидкин рейс. Валька остановилась посреди огромного зала, одинокая и растерянная. «Лидка, костер ты мой лесной, — отчаянно, как молитву зашептала она про себя. — Прошу тебя, умоляю, вспыхни для меня еще раз, в последний раз. Я не попрошу у тебя тепла, пусть завтра и наступит зима. Я попрошу лишь сигнального света, чтобы найти тебя, где бы ты ни была. Позволь мне быть эгоисткой, позволь мне рассказать о том, что я чувствую, прежде чем вернусь на свою тропу… Позволь мне сказать, что я по-прежнему и всегда буду на твоей стороне…» В глазах было мутно от подступающих слез. Валька потерла веки костяшкой свободной руки, смахивая их, и тут же вспомнила, как слезились глаза от дыма Лидкиной сигареты. Вспомнила, как ругала Лидку: спортсменка, мол, а курит. А та лишь отмахивалась: дескать, бывшая уже, какой тут ЗОЖ. Точно, курение! А если?.. Валька с надеждой заозиралась. Шанс был совсем невелик, но все же он был, и Валька ухватилась за него, как за спасительную соломинку. Комнат для курения в аэропорту было несколько. И если проверить их все… Валька стремглав бросилась к ближайшей от нее, распихивая и разрезая толпу. С разбегу уткнулась в упругое стекло ладонями, судорожно всмотрелась в силуэты находящихся по ту сторону – нет, нет среди них Лидки… Сердце тяжело бухнуло и упало, но Валька последними волевыми усилиями приказала себе не отчаиваться. На заплетающихся ногах рванула дальше, споткнулась, ударилась коленом об кафель, но тут же вскочила обратно, стараясь не замечать жгучей саднящей боли. Вторая застекленная комната – и снова без Лидки. Следующая – тоже. Запыхавшаяся Валька замерла на месте, закрывая глаза и словно пробуя искать сердцем. В груди было так же горячо, как в разбитой коленке. Какое-то шестое чувство подсказывало ей, что Лидка еще здесь, на этой стороне. И Вальке не хотелось думать, что это лишь истошный вскрик ее собственной запуганной надежды. Кто ищет, тот действительно найдет. Если успеет. Через динамики вновь объявили о скором начале посадки. Валька сжала тубус покрепче и поспешила в те места, где еще не успела проверить. И внезапно резко остановилась, взглядом обжегшись об огненно-рыжий росчерк волос. Лидка курила, стоя к Вальке в пол-оборота и опираясь плечом на стойку. Ее поза была утомленной, а голова – склоненной, словно от едва выносимой тяжести. Несколько секунд Валька простояла неподвижно, будто не веря своим глазам. А потом – рванула, буквально впечаталась в стекло, отделяющее ее от Лидки – такой родной, такой сейчас необходимой! Услышав тугой стук, Лидка вздрогнула и едва не выронила сигарету. Повернула голову – и замерла на миг ошеломленно-недоверчиво, точно как Валька совсем недавно. Спешно затушила, вышвырнула окурок. Подошла к стеклу, с какой-то затаенной болью и нежностью прижалась к нему ладонями, не отрывая от Вальки блестящих глаз. Валька инстинктивно повторила этот жест, приложив свои пальцы к Лидкиным. Ей показалось, что даже сквозь стекло она способна ощутить знакомое, ни с чем не сравнимое тепло. Тут Лидка как-то странно скривила лицо и выбежала из курительной комнаты, и Валька даже не успела опомниться, как ее сгребли в охапку, в крепкие табачные объятия. — Я знала, что ты придешь, — сказала Лидка ей на ухо. — Но так боялась ошибиться. — Но все-таки ждала, — проговорила Валька, чуть дыша. — Но все-таки ждала. Лидка ослабила хватку, и Валька смогла наконец посмотреть на нее – у той глаза блестели от слез, но это были слезы облегчения. Кольнуло ненужное: несмотря на неподдельную радость от их встречи, Лидка все равно улетит. Кольнуло и тут же принудительно забылось. Лидкино счастье для Вальки было ценнее ее собственных эгоистичных желаний. — Прости меня за вчерашнее, — сказала Валька, опуская взгляд. — Я снова сорвалась. — И ты меня прости, — Лидка опустила голову ей на плечо, — я была с тобой неискренна. Я очень хотела, чтобы ты меня проводила, хотела провести с тобой каждое оставшееся мгновение, чтобы запечатлеть в памяти. Но я не смела просить тебя об этом, потому что видела, как тебе больно и плохо из-за моего отъезда. Я пыталась казаться более равнодушной, чем есть, была даже мысль внушить тебе, что я не та, по кому стоит скучать… и видишь, в итоге я не смогла. — Вчера, когда я уже успокоилась… я долго жалела, что наговорила тебе всякого. Отрубив звонок, лежала и прислушивалась к входной двери. До жути хотела позвонить тебе, чтобы все исправить. Но потом подумала примерно как и ты – пусть лучше ты будешь думать, что не стоит скучать по такой, как я. И видишь, тоже не смогла. — А знаешь, вчера я не приезжала к тебе… После твоих слов, что все равно не откроешь мне… я почему-то поверила. Что ты в самом деле не откроешь. А сегодня… наверное, я сердцем почувствовала, что стоит потянуть время до последнего. И с каждой уходящей минутой меня все больше пожирал страх того, что это ощущение было ложным… — Я бы, наверное, уже давно сдалась своему отчаянию, если бы не похожее ощущение… Я все время искала тебя в толпе, и не находила, и даже когда догадалась проверить курительные комнаты, в первых трех меня постигла неудача. Но я продолжала искать… я надеялась. Я не хотела расставаться вот так. — Спасибо тебе, Валька. Спасибо, что пришла. Вчера я хотела передать тебе кое-что… мне почему-то до сих пор кажется это безумно важным. Ты очень важный для меня человек. Ты изменила меня. Когда я столкнулась с непринятием матери, я сильно замкнулась в себе, перестала с кем-либо общаться кроме как по делу, перестала даже улыбаться… Ты напомнила мне, каково это – отдаваться и отдавать. Напомнила, что есть радость человеческого общения. И, если бы не ты, я бы так и не смогла решиться на возвращение домой. За это и за то, что отпускаешь меня… огромное тебе спасибо. «Какие жестокие, какие прекрасные слова… милая, дорогая моя Лидка…» Тем временем Лидка запустила руку под куртку и вытащила оттуда что-то маленькое и блестящее. Мотнула кудрями, протаскивая шнурок через голову. Протянула Вальке. — Это тебе. На ладони у Лидки покоилась металлическая ящерка. Кулон невероятной красоты – с немыслимой точностью и аккуратностью была выгравирована каждая чешуйка. Валька осторожно приняла подарок, затаив дыхание. — Но почему именно ящерка? — Потому что это многозначный символ: это и душа, ожидающая света и истины, это и эмблема возрождения. А еще – потому что у меня есть такая же. Лидка чуть расстегнула куртку и показала, что у нее на груди висит еще одна ящерка – точь-в-точь как Валькин подарок, только подвешенная не за голову, а за хвост. — Смотри. Лидка приложила Валькину ящерку к своей, и оказалось, что они парные – изгиб к изгибу, голова к хвосту, две половинки единого целого, как Инь и Ян. — Как красиво… — выдохнула Валька перед этой совершенностью. — Я хотела, чтобы у тебя осталось что-нибудь в память обо мне. Что-то нас связывающее. Когда я увидела этих ящерок, то сразу подумала, что они немного на нас похожи. И даже если их разъединить, они не перестанут быть парными. Если, конечно, одну из них со временем не уничтожат… но ты ведь будешь внимательна, Валька? Ты ведь никому не позволишь сделать этого? Лидка посмотрела на нее так, что Валька сразу поняла: речь идет не совсем об украшениях. Точнее, даже не о них вовсе. — Никому, Лидка. Никому… Спасибо тебе большое. И за ящерку, и за… Знаешь, ты тоже изменила меня. Я не смогу рассказать всего за то время, что у нас осталось. Но знай, что я стала сильнее. Благодаря тебе. Поэтому – никому… — Даже Аньке? — уточнила Лидка. — Наверняка она все еще помнит, что ты тоже метила в старосты. Должно быть, теперь, когда меня не будет, она начнет в открытую измываться над тобой. Будь готова дать достойный отпор! — Уже дала… но знаешь, Лидка, кажется, мне теперь придется менять место учебы. — Го-осподи, что же ты такое успела натворить там без меня? — Прилюдно назвала Аньку мразью, а потом еще послала их с Антониной Васильевной к черту… Лидка расхохоталась. — Ну ты и учудила, — похлопала она Вальку по плечу. — Юная бунтовщица. — На самом деле, это не совсем смешно… — Да, знаю-знаю, извини, — улыбнулась Лидка. — Но, может, все только к лучшему? Зачем тебе продолжать учебу там? Ты ведь стремилась совсем к другому. — Да, — Валька сжала ящерку в руке. — Возможно, ты права… — Кстати, давно уже хочу спросить. Что это у тебя? Лидка кивнула на черный тубус, который Валька все это время придерживала под мышкой. — Да… Лидк, у меня тоже есть для тебя подарок. На память. Она передала Лидке тубус и показала, как открыть. Та осторожным, легким движением вынула оттуда скатанный лист. Развернула. Вгляделась. Валька замерла. — Однажды ты станешь великой художницей, — сказала Лидка совершенно серьезно. — И когда коллекционеры со всего мира будут упрашивать меня продать им эту работу, я покажу им на дверь, сколько бы они мне ни предлагали. Валька лишь улыбнулась – солнечно и ясно, как в первые их дни. Лидка захотела добавить еще что-то, но не успела и рта раскрыть, как прозвучало объявление о начале посадки. Улыбка тут же сошла с Валькиного лица. — Ну, вот и все, — сказала она обреченно. Лидка обняла ее снова – на этот раз нежно, едва-невесомо касаясь Валькиных плеч и спины. — Ты будешь писать мне, Валька? — Буду. — И я тоже буду писать тебе… постараюсь каждый день! — Не обещай таких вещей бездумно, если не уверена, что сможешь! — Поэтому и говорю – я постараюсь… Ты станешь свидетельницей того, как я расту. И еще… — Что? — Позволь мне тоже… стать свидетельницей твоего успеха. Валька дышала Лидкой в последний раз, вбирая ее в себя, в свои легкие, в свою душу и память – навсегда, навечно, ну или хотя бы до тех пор, пока существуют Вселенная и черные дыры, и огромные галактики, и обитаемые планеты, и люди, обычные люди со всеми их чувствами и стремлениями, люди, внутри которых сердца горят как яркие звезды – и так же, как звезды, наверное, всегда кому-нибудь да светят. А потом Лидка улетела. Выйдя из здания аэропорта, Валька еще долгое время рассматривала пасмурное предзимнее небо. Она знала, что где-то там – в вышине, за облаками – прорывается сквозь упущенное время и огромное расстояние ее личная маленькая осень, ее теплый лес, ее радость и боль… ее, возможно, первая любовь. А когда Валька направилась к метро, неожиданно пошел снег. Безупречно-белый, он кружился и медленно падал в начинающихся сумерках. Снегу были безразличны людские печали и горести. Снег был бесконечная спокойная мудрость. Завороженная им, Валька выставила руку и поймала несколько снежинок на перчатку, как в детстве. Металлическая ящерка грелась под синей курткой. Некоторые факты приходится принимать со всей их неизбежностью: поезд сошел с рельс. Но ящерка – знак того, что она еще возродится. С этими мыслями Валька вытащила телефон и выбрала контакт. Нажала на «вызов». Гудки. Знакомое хрипловатое «алло». — Пап, привет. Послушай, но только не перебивай… Я думаю, что мне стоит перепоступать в следующем году. …Совсем скоро наступит пора дубовых морозов и метелей. А значит, придется пройти еще через множество трудностей, прежде чем состав вернется на истинный путь. Понемножку, шаг за шагом – Валька готова преодолевать их, стремясь к свету. Надо только быть достаточно сильной – как Лидка, которая столькому ее научила. И пусть сегодня ей так особенно больно и тяжело – пока идет ноябрьский снег, все можно пережить.