Однажды под мостом...

***

      В тот день солнце светило очень ярко, а на улице стояла просто превосходная погода. Наша обшарпанная площадка перед небольшим зданием детдома казалась слишком неподходящей под эту солнечную погоду. Старые качели, что раскачиваясь на ветру, жутко скрипели и нагоняли тоску. Горка с облупленной краской на перилах, по мне так, была абсолютно ненужной — об ржавчину никто не хотел протереть свои не новые, но хоть какие-то штаны. Песочница была обгажена кошками, иногда прибегающими половить мышей, коих тут было в избытке. Да, и это тоже не вызывало ощущения безудержного веселья… В общем, как только я вышла на улицу, то как всегда решила пойти в своё укромное место. Там, — а я была уверена, что это будет так, — моё настроение быстро бы поднялось, да и хорошая погода этому только сопутствовала.       Поразмыслив ещё какое-то время, я оглянулась на ребят, которые уже успели разбежаться по этому унылому месту и как-то умудрялись веселиться, и стала пробираться к заветному порталу на свободу. Секунда, и я вздохнула свободно. Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что мир вокруг стал ярче, воздух свежее, а небо безоблачней. Хотя нет, я всё-таки знала. Я ненавидела эту детдомовскую клетку, в которую попала в возрасте двух лет.       Меня, растрёпанного, тощего и даже не имеющего имени ребёнка, отняли у двух алкашей, которых и родителями язык не повернётся назвать. В доме малютки работали сплошные «поттероманки», поэтому мне дали известные всему миру имя и фамилию — Лили Поттер. Это имя хранили для особого ребёнка, а точнее, для огненно-рыжей девочки с ярко-зелёными глазами. Для меня.       Долго в той пародии на Гриффиндор я не прожила. Откормленная до состояния «выживет, если что», я перекочевала в своё нынешнее место проживания. Кстати, переехала я туда не одна, а вместе со всеми своими «друзьями» моего же возраста из «поттерианы». После к нам стали присоединяться и другие. Таким образом, у меня были две лучшие подруги Гермиона Грейнджер и Дафна Гринграсс. И это не шутка, всё было действительно так!..       Из внезапно нахлынувших воспоминаний меня вырвал звук, схожий на удар ногой обо что-то мягкое. А через секунду я услышала следующее:       — Ну что, шлюшкин сын, хочешь ещё кулаками помахать? — голос был ещё немного детским, но очень противным и злым и принадлежал мальчику примерно моего возраста. — Ну обозвал я твою сестру проституткой, и что с того? Думаешь, она не пойдёт по стопам вашей матери?       За бетонной стеной четырёхэтажного дома, за котором всё и происходило и за противоположной стороной которого я пряталась, послышался глухой рык. Мальчик, сестру которого, по-видимому, только что оскорбили, попытался подняться, и я услышала, как что-то зашевелилось на песке, но потом снова раздался звук удара и громкий вскрик.       Решив больше не ждать, я набрала в лёгкие побольше воздуха и, что есть мочи, закричала:       — Мама, папа, тут драка! — сделав театральную паузу, я стала вслушиваться.       Как я и ожидала, двое парней, что с противными голосами, выкрикнув громкое «шухер!», убежали в другую сторону от меня, и через секунду наступила тишина. Теперь можно было не прятаться. Легонько приподнявшись на мысочках, я выглянула из своего укрытия и посмотрела на безвольно раскинувшуюся тушку на земле. Аккуратно подбираясь к мальчику, которому на вид было лет десять, я заметила, что из его носа текла кровь, одежда была сильно разорвана и вообще была ему не по размеру, а правый глаз уже стал желтеть и опухать.       Когда до парня оставалось шагов пять, он резко повернул в мою сторону голову и начал сверлить меня злым взглядом. Я тоже недобро глянула на него и про себя отметила, что он… далеко не красавчик. Непонятной формы лицо, грязные, неровно подстриженные, каштановые волосы. Он был слишком длинным и тощим, а зубы, что виднелись сквозь приоткрытые губы, были жёлтыми и неровными. Но кое-что в нём было идеальным. Его глаза. Слабого фиолетового цвета был левый глаз и голубого правый. Я такого раньше никогда не видела, и увиденное поразило меня.       Разглядывали мы друг друга от силы минут пять, потом я услышала его хриплый и сердитый голос:       — Ну и где твои родители? — спросил он наконец-то, приняв положение сидя.       Я, выдержав его тяжёлый взгляд, ответила:       — Нет у меня родителей! — в голосе сквозила горечь. — Я их выдумала, чтобы спасти тебя, неблагодарный, а ты грубишь мне!       Конечно, услышав, что у меня нет родителей, мальчик тут же смутился и отвёл взгляд, пробормотав тихое «спасибо» и «прости». Это меня взбесило вконец! Ненавижу, когда меня жалеют. Особенно ненавижу, когда меня жалеют те, кто сами нуждаются в жалости.       Я уже собиралась вспылить и убежать подальше от этого нахала, но посмотрев в его глаза, полные сострадания, печали и других различных чувств, я поняла, что ни за что так не поступлю. Тяжело вздохнув, я всё-таки подошла к мальчику и помогла тому подняться. Это далось мне легко, ведь весил мой новоиспечённый знакомый не так уж и много. Кряхтя и постанывая, он перебирал ногами в направлении, в котором я его подталкивала, и ничуть не сопротивлялся и не задавал глупых вопросов. А вела я «раненого» в свой укромный уголок — маленький закуток под мостом, заваленный толстым слоем картона и одеялами с помойки. Вокруг этого гнёздышка было зарыто четыре не очень высокие палки, соединённые верёвкой, найденной где-то возле дороги. Стенами для этого «бомбоубежища» служили всё те же картонки и самые разнообразные по происхождению тряпки. Не сказать, что это был райский уголок, но всё куда лучше той тюрьмы, где я жила.       Убежище находилось недалеко, так что, пройдя от силы минуты три, я наконец смогла опустить свою ношу на одеяла. Мост, под которым всё и располагалось, служил переправой через небольшую речушку. По нему редко кто ходил и тем более ездил, так как поблизости располагалась главная дорога, ведущая в центр, поэтому я не опасалась быть кем-то замеченной или найденной.       — Никогда не замечал этого места, хотя и живу рядом, — первым заговорил мой собеседник, осматриваясь по сторонам. — Кстати, ты тут неплохо обжилась.       Я кивнула в знак согласия. Да, здесь была парочка моих вещей: книжки, что я бесстыдно утащила из детдомовской библиотеки, и банка с монетками, которые я иногда находила, гуляя по городу. Ещё была бутылка — в неё я наливала воду, чтобы помыть что-то летом, или заталкивала снег зимой.       — Да. Я давно заприметила это местечко и прихожу сюда каждые пятницу и воскресенье. В такие дни обычно дежурит Марья Владимировна. За нами она никогда не следит, — я взяла ранее упомянутую бутылку в руки и поспешила набрать в неё воды из речки. Кое-кому надо было срочно промыть раны.       — Так ты всё-таки из детдома? — задал какой-то глупый вопрос мальчик, имени которого я так и не узнала.       — Да… — я потупила взгляд. Тема не из приятных. Вдруг бутылка булькнула, говоря, что уже наполнилась, и я поспешила встать с колен, а то запачкала бы недавно выданный мне сарафанчик. — Но давай не будем об этом говорить… Лучше скажи, как тебя зовут?..       Грустно вздохнув, я взяла лоскуток красивой ткани, предназначавшийся для платья моей единственной куклы, которую мне подарил какой-то добрый дедушка два года назад, и с жалостью разорвала его на небольшие кусочки. Промочив их в воде, я села рядом с пострадавшим и стала вытирать пыль и кровь с его кожи.       — Максим. А тебя как? — голос Макса слегка дрогнул; видимо, он не привык к близости с девчонкой. Я закатила глаза, но продолжила свою работу.       — Меня зовут Лили. А фамилия Поттер, — я немного напряглась, готовясь к порции насмешек, однако их не последовало. Удивлённо подняв глаза на Максима, я спросила: — И ты даже ничего не скажешь по этому поводу?       Мальчишка, казалось, смутился ещё больше и, стараясь не смотреть мне в глаза, прокомментировал:       — Ну, красивое имя, и фамилия вроде нормальная. Что я ещё могу сказать?       Я поразилась ещё больше.       — И ты не хочешь ничего сказать о сумасшествии тех, кто мне это имя дал? — Погодите, неужели он не знает историю Поттера?.. — А, так ты не в курсе… Так давай я тебе расскажу всё-всё про Гарри Поттера?.. — Он слабо кивнул головой.       Мне только дай волю, и мой словарный поток слов потом уже не остановить. Наверное, Максим уже успел раз сто пожалеть о том, что согласился.       Историю о «мальчике-который-выжил» ничего не знающему бедолаге я пересказывала долго. Как оказалась, его мама, как и сказали те мальчишки, была проституткой. (Раньше я этого слова не знала, но мой новый друг мне всё разъяснил.) Отец семейства постоянно пил и вечно устраивал дебоши дома, а маленькая трёхлетняя сестра и Максим вечно получали побои как от дворовых мальчишек, так и от родителей. Денег в семье не то что на телевизор или книгу не было, элементарно на еду не хватало, поэтому ни про какого Гарри младшие семьи Вороновых не знали; ну, по крайней мере, теперь уже один знает. Ещё он рассказал, что в школе над ним постоянно издеваются из-за его глаз и неприглядной наружности. Рваная, грязная и вонючая одежда сближению Воронова с классом не способствовала.       Максим много чего рассказывал, признания лились из него рекой. Казалось, он впервые нашёл человека, готового его выслушать. И этим человеком оказалась я.       Я слушала парня молча и поражалась каждому его слову. Про то, как жесток к нему отец и одноклассники, он говорил с какой-то злой усмешкой. А о том, что его маленькая сестрёнка недоедает, — с грустью и печалью. Под конец его рассказа мне захотелось горько заплакать и крепко обнять Максима. И именно так я и поступила. Громко разрыдавшись, я обняла сидящего рядом мальчика за талию. Так мы просидели до трёх. Время я распознавала по солнцу и внутренним часам. Сейчас они говорили, что пора уходить.       Легко вскочив на ноги, я отряхнула свой сарафан, а потом посмотрела другу прямо в его разноцветные глаза и сказала:       — В следующую пятницу я буду здесь в четыре. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже пришёл, — я на секунду замолчала и дождалась пока Максим кивнёт. — Я же ещё ничего не рассказала о себе, — я слабо улыбнулась.       На этом моменте мы и расстались. Почему-то казалось, что это был самый лучший день в моей жизни.