Ослепительно

      Лукас говорит. Говорит, чуть размахивая тощими руками, спокойно, тихо и душевно, и глаза его затянуты дымкой воспоминаний, а на губах играет скромная улыбка.       Мама…       Это слово значит для него так же много, как и для Филиппа. Да, его мать умерла больше десяти лет назад, и вряд ли Лукас помнит о ней много – ведь даже самые яркие образы стираются, становятся блеклыми и размывчатыми спустя долгие годы, – но все же он помнит. И хочет вспоминать, вспоминать как можно больше, с трепетом и упоением. Он дорожит каждым мигом, проведенным с ней. Это главное.       В моменты, похожие на этот, когда Лукас не находится во власти своих фобий, Филипп любуется им. Любуется каждой черточкой, каждым изгибом удивительных губ, восхитительной улыбкой и каждой прядочкой светлых волос. Лукас для него невероятный. А уж если еще и не ведет себя как мудила – ему вообще нет равных в этой Вселенной.       Филипп любит его. Любовь его теплая и нежная, как и он сам, такая же пугливая и крохотная. Она растет в его сердце – то медленно, то огромными дикими скачками, – постепенно заполняет собой все внутри и сдавливает дыхание. Оттого дышать рядом с Лукасом всегда чуточку трудней: воздух вокруг полнится запахом лилий – резким, но таким неуловимым, что его трудно распознать. Но Филипп его узнает – он слишком привык дышать им. Только им.       Лукаса из груди не вырвать, не выкорчевать уже ничем, а эти пламенные, волшебные чувства, что испытывает Филипп, делают его способным на фантастические поступки. Любовь делает его храбрым и смелым, помогает не терять голову, надеяться и пытаться. Из раза в раз.       Но иногда он устает. Устает шарахаться всякого звука, солнца над своей головой и тени, что отбрасывают проезжающие мимо машины. С той самой ночи в домике в лесу Филипп Ши не ощущает себя в безопасности даже за запертой дверью и закрытыми. Внутри вечно скребут препротивные кошки: «вдруг беда?», «вдруг уже сейчас?», «убийца, вот-вот, еще немного», «он найдет тебя», «найдет вас».       Он так устал бояться.       За жизнь, в которой у него все же было что-то хорошее, за свою маленькую хрупкую любовь, опутывающую вены, произрастающую в душе. Он безумно сильно устал.       И поэтому тогда, когда хоть несколько секунд им не грозит опасность, Филипп любуется. Пейзажем за окном, фотоаппаратом-полароидом и чуть поблекшими карточками-снимками, звуком мотора и пением птиц, росчерками молний и дешевой колой из магазина на обочине, задумчивой складочкой на лбу у Гейба, выправкой Хелен, рацией Тони, слабой улыбкой матери. И Лукасом.       Но он никогда не думает, даже мысли не допускает о том, что кто-то любуется им в ответ.       И лишь сейчас замечает внимательные, ласковые взгляды серо-голубых глаз. Глаз, что неотрывно смотрят на него. Только на него.       Лукас тянется к нему сам: без предупреждения, окрика, боязливого вопроса. Длинное слитное движение – и вот он уже рядом, касается сухими, тонкими губами, вовлекая в поцелуй. Филипп тонет в них – в поцелуе, в Лукасе, в его крепких объятиях. Он ощущает внезапно, чувствует поразительно остро, что в эту минуту они одни в этом мире, во всем этом огромном, необъятном, необъяснимом мире. Нет ничего на мили вокруг, есть только он, Лукас и их поцелуи.       Осознание наваливается лавиной, бьет яростной волной и сбивает с ног похлеще северного, редкого в их штате, ветра. Филипп натурально тонет, с трудом различая легкие укусы-поцелуи по линии подбородка, осторожные пальцы, тянущие вверх его одежду. Он захлебывается, захлебывается всем этим.       Чужое дыхание щекочет кожу у кромки волос, мокрый язык обжигает мочку уха, а на спине дрожь от едва мягких прикосновений.       Вот они уже на кровати: Филипп не заметил даже, как это произошло – он слепо следовал коротким взмахам умопомрачительных рук, приказам умелых губ и тихим смазанным словам. Подчинялся, наслаждался и ждал.       Ждал этого «да» на грани шепота в ответ на вопрос «ты уверен?», ждал этого восхищенного – им, Филиппом – взгляда и доверчивой, нежной улыбки. И белую помятую простынь, и тусклого солнечного света сквозь притворенное окно тоже ждал.       Ждал всего этого.       – Кажется, я люблю тебя, – срывающееся, хриплое признание, порванная квадратная упаковка и упоенный стон.       И безграничное удивление, переполнившее душу и наверняка отразившееся в карих глазах.       Ты когда-нибудь думал о таком, Филипп? Мечтал?       Не больно, нет-нет, странно и неудобно, но слишком … слишком. До закушенной губы, до черных расширившихся зрачков напротив, до красных кругов под бледными пальцами на его бедрах.       Кажется       Филипп двигается – аккуратно, на пробу, вымеряя темп, стараясь не причинить боли, – и Лукас задыхается, шипит где-то на периферии сознания. Просит еще.       я       Это так ослепительно правильно: капельки пота, выступившие на лбу, сиплый смех и короткие, почти девственные поцелуи. Филипп пытается сдерживаться, раскачивается тягуче-неспешно, сцепляя зубы. Стоны гаснут в горле, кипят, бурлят, и Лукас сцеловывает их припухшими губами, умоляя каждым своим жестом, каждым движением.       люблю       Ритм нарастает, сбивается, потому что Филипп отпускает себя, а внутри зреет, поднимается по артериям наслаждение – такое густое, сладкое. Лукас скользит ладонями по его плечам, ласкает везде, где может только дотянуться, едва ощутимо обхватывает, прижимает, трогательно хмурится и улыбается. Улыбается бесконечно.       тебя       Лучистыми вспышками, судорогой до самых пяток прошибает удовольствие, бьет в голову похлеще текилы и адреналина в крови от долгой езды на мотоцикле. Филипп выгибается, ловит чужие руки, стонет в полный голос, переплетается пальцами. И чувствует, всем своим естеством чувствует, как крепко сжимают они его ладонь, как кончает внутри него, тихо вышептывая имя, Лукас.       – Я тебя тоже.       Сладкой истомой полнится тело, а плечо под щекой теплое и родное. Филипп готов провести в этом обшарпанном номере в мотеле целую вечность, скрыться, спрятаться ото всех, лелея свое трепетное счастье, распустившееся где-то под ребрами как розовый бутон. И Лукас, играющий с его волосами и вычерчивающий губами цепочку призрачных следов на его виске, он уверен, тоже.