Вырвать корень твоей ядовитой любви...

Ты пролился из рук полуночной грозой, Сбылся вмиг, как плохая примета; Я — как тень, ты — как звук, Мы сплетались с тобой, Наплевав на условности Света. Рокэ не верилось, что подобное могло случиться. Он не планировал ничего такого, да что там планировал… он вообще не рассматривал юношу в подобном ракурсе, лишь иногда насмешливо поддразнивал оруженосца, бравируя своей беспутной репутацией. Потому, когда Ричард сам шагнул к нему, закусив губу пахнущую тяжелой «Дурной кровью» и обжег его, Первого маршала, еще более тяжелым взглядом, внутри Рокэ шевельнулось нечто дикое, заглушающее голос идеального разума. И Алва, с каким-то рассеянным удивлением, понял, что — хочет, как никогда и никого прежде… Ты обвился вокруг виноградной лозой; Напоив меня собственной кровью, Ты свалился без сил, Но меня не спросил — Я, быть может, такого не стою! Что это было? Что нашло на мальчишку, столь яростно и зло отдававшегося тому, кого совсем недавно Ричард так страстно ненавидел? В те минуты, Рокэ не мог думать, ни о чем, кроме дрожащего от вожделения хрупкого тела, жарко прижимающегося, заставляющего бешено хотеть. Когда все закончилось — думать пришлось. Чем обернется этот срыв для них обоих в будущем? Уже завтра, наутро? Что он увидит в глазах Ричарда, когда того отпустит винный дурман и сознание юноши прояснится? Только взгляды твои прожигали насквозь, Предваряя известный финал; Те слова, что, как золото, сжали мы в горсть, Ты не слышал, а я — не сказал… Утром, проснувшись, Ричард спокойно спустился к завтраку и кроме излишней бледности, ничто не говорило о том, что праведный герцог сожалеет о случившемся. На лице юноши, Рокэ не увидел ни стыда, ни раскаяния, ни даже вполне естественного смущения. Напротив, серые глаза Окделла вспыхивали горячим интересом, смешанным с тлеюшим вчерашним огнём, который словно озарял мальчишку изнутри, делая его невероятно привлекательным. Так, значит? Рокэ молчал. Дик пил гранатовый сок и почти непристойно, слишком чувственно, пробегался кончиком языка по испачканным губам, при этом, как-то невинно пряча глаза под ресницами. И вот тут-то, Рокэ понял, что попал — увяз, словно муха в искристом, густом, ароматном мёду. Квальдэто цера! Наши души сцепились голодным зверьём, Но телам было этого мало — И наутро безумное сердце мое, Застонав, на весь день умирало. Дождаться вечера, тренируя выдержку, Алве было мучительно сладко и одновременно страшно, вдруг юноша очнется? Вспомнит о том, кто он, а кто его монсеньор, оттолкнет… Чего Рокэ хотел больше: снова прижать к себе угловатое тело Ричарда, или чтобы юноша больше не был искушающим и влекущим демоном, чтобы вернулся прежний, пылающий ненавистью Окделл? Маршал не знал. Как и того, чем все может обернуться и насколько скоро придёт время платить за это острое и неожиданное удовольствие. И все же он торопил лениво ползущий день, ловя себя на том, что ждёт, вопреки всем опасениям, и жаждет повторения вчерашнего безумия. Секунды, минуты, часы… Чтоб воскреснуть  Для крика натянутых струн, Чтобы ночью стать арфой твоею; Нервы сталью звенят — Но больнее стократ То, что я доиграть не сумею. Ричард пришёл в кабинет маршала, когда дом затих, уснул и погрузился в глубокую тишину. Они не договаривались. Рокэ не звал, он просто сидел и скупо потягивая единственный за вечер кубок «крови». Напряжение… От него сводило пальцы, стиснувшие ножку кубка. Так ждал… Мальчишка замер на пороге. Алва улыбнулся. Легко, маняще, скрывая то кошкино напряжение, незаметно выдыхая… — Ричард… — Монсеньор… — взгляд серых глаз проникал в самое нутро, заставлял дрожать. Кому нужны слова? Иди уже сюда! И все же Рокэ небрежно роняет: «Вам не стоит рассчитывать на то, что подобное может изменить отношения между нами, юноша.» Тот неожиданно фыркает и улыбается, отмахнувшись от прозвучавших слов. Не услышал? Не поверил? Мои чувства и мысли нырнули в туман, Разум мой удалился от дел; Как признанья мои превратились в обман, Я не видел — а ты не смотрел… Рокэ терял себя, обретая что-то необъятное, как скалы и одновременно эфемерное и неуловимо… Как он мог позволить Ричарду так легко сломить выстроенный годами, внутренний, казалось, совершенно нерушимый барьер. Опасно… Ты понимаешь, идиот, что творишь, мальчик мой, Дикон?! Мы погибнем в невидимой этой войне, И наверное, рано, чем поздно; Если выпадет выжить тебе или мне, Рады видимо, будем до слез — но Снова станем глотать Этот медленный яд, Что обоих сжигал без остатка… О, мальчишка понимал! Рокэ видел судорожную усмешку Дика в тот момент, когда с губ его, находящегося на пике наслаждения, монсеньора, сорвался негромкий стон, перемешанный с проклятиями. Понимал… Но увы, для Рокэ это уже ничего не меняло. Он был отравлен. И маленький паршивец это тоже знал. Коль сбежать ты не смог — Да поможет нам Бог Удержаться на грани припадка. Они слились в единое целое, срослись телами, сплелись тяжёлым дыханием… Рокэ не помнил себя. До сих пор он никому не позволял играть собой, но Ричард… Стал его безумием, его наслаждением, воздухом. Я бросаюсь, как в воду, в объятья твои, Снова пальцы скользят по плечу; Вырвать корень твоей ядовитой любви Ты не можешь — а я не хочу!