турбулентность

облака этим летом, пожалуй, будут особенно хороши ©

      Всё это случается нечаянно — никто не хочет, не собирается, по крайней мере, совершать каминг-аут так резко.       — Не сейчас, — говорит Акааши, — у меня два серьёзных контракта в Европе.       — Ладно, — нехотя соглашается Бокуто, — но мне надоело прятаться.       — Бро, потерпи, — увещевает Куроо — какой нахрен каминг-аут в отношениях втроём? — тебя ещё не купили русские, а потом им деваться некуда будет.       — Почему это? — Бокуто проявляет проницательность с завидным постоянством и это явно заслуга, или вина, Ойкавы, с удовольствием втаптывающим чужие розовые очки в жёсткую реальность.       — Так ты же им все награды за сезон навыигрываешь!       — Да, навыигрываю! Я такой! — и рвётся улыбкой, и тащит Акааши потрахаться или Куроо покидать мяч.       А Куроо затягивается поглубже и потуже — кто он такой, чтобы ронять тень на светлое будущее дорогих ему людей?       Всего лишь временный сотрудник малотиражного журнала.       И ведь всё было условно нормально, пока они учились. Ну, живут три парня вместе: немыслимые цены на аренду жилья и сам по себе дорогой Токио прикрывают задницы даже от самых каверзных вопросов. О том, что Бокуто и Акааши встречаются, они и раньше не распространялись, а с тех пор, как к ним переехал Куроо, лишь двое (хотя, всё же, трое) знают настоящее положение вещей. И если Кенма в этом деле потолок — да с кем он вообще разговаривает? — то выдержка Ойкавы пугает, хотя сам он убеждает, что это просто отличный способ манипулировать Бокуто, особенно при впадении того в эмо-режим.       Что думает обо всём этом Иваизуми (а он знает точно, это Куроо чувствует по редким, но очень воспитательным тычкам) остаётся загадкой, но тесноту отношений им удаётся скрывать довольно долго.       Куроо чувствует себя Матой Хари — работает на два фронта, но рассудок кидает методично, и все сомнения перечёркиваются спокойной улыбкой Акааши, беспокойной дружбой Бокуто и фееричным сексом втроём за закрытыми от всего мира дверями.       Пятый год — полёт нормальный.       Но однажды Акааши возвращается со встречи совсем поздно и совсем хмурым.       — Что во мне не так? Во взгляде? В движениях? Что я, правда, выгляжу, как последняя шлюха?       У него пальцы белые, губы синие, лицо влажное — а на улице комфортные плюс двадцать шесть и ни дождинки. Сигарета дрожит, осыпаясь пеплом.       Акааши вообще-то не курит. Но Куроо не смеет заткнуть сомнения поцелуем, только своей обсосанной сигаретой. Потому что, если даже и шлюха, то точно не последняя, а непомерно дорогая и берущая, увы, не в деньгах. Это Куроо, конечно, проглатывает, Акааши ведь хочет услышать, что он нормальный.       — Нет, — а пальцы гладят шею, от мочки уха, вниз, вдоль невидимой вены, впадая в ключицу, — всё нормально с тобой, — а ладонь ложится на талию и тянется под брюки, — ты так не выглядишь, — сминаются упругие мышцы ягодиц, а пальцы лезут дальше, глубже, — ты просто очень красивый, Акааши.       — Тогда почему вместо контрактов я получаю приглашения на секс-пати?       Лицо Акааши сгущается до нечитаемости, но Куроо чувствует, как бешено колотится у того сердце, его дрожь впивается в пальцы реальной болью. Куроо сжимает крепче — ягодицы, шею, губы; в паху плавится стояк, но если он сейчас завалит Акааши, то завалит и всю психотерапию, а больше ему нечем помочь, слишком ясно тот дал понять ещё несколько лет назад, что не приемлет другой заботы.       Акааши требует независимости — хотя бы материальной — и это больно, и не обсуждается.       — Ты просто охуенно красивый, Кейджи.       Акааши не отвечает — заглатывает пальцы, ластясь языком, и Куроо явно сойдёт с ума, потому что Бокуто на выездном матче и вернётся только завтра.       А неполным экипажем они не летают.       Бокуто возвращается победителем и как любой герой требует почестей и внимания. У Куроо рука поднимается — отвесить по заднице за неуёмность — и так же опускается — на талию, только Акааши. Идея опрокинуть по паре коктейлей не так уж и плоха: хорошая музыка, интимный сумрак, безлюдность в виду середины рабочей недели, росчерки искренних улыбок. Можно бесстыдно гладить ноги, целовать пальцы и обнимать, а когда рука за спиной Акааши встречается с чужой ладонью тоже приятно, только по-другому, будто тёплой волной захлёстывает.       Бокуто, похоже, по всем скучал, и теперь совсем не сводит блестящих хищных глаз, а Куроо немного не по себе, что не удаётся так долго кончить, а может наоборот — не удаётся кончить из-за того, что неловко под пристальным взглядом.       Акааши судорожно сглатывает, давится протяжными стонами, сочится слюна пополам со спермой из распухшего рта с каждым толчком, и Куроо затыкает снова, теперь губами. Так не слышно, чьё имя рассыпается хриплыми звуками, хотя и так понятно, что героя дня.       Куроо не ревнует, вот ни в одном глазу, ни капельки, просто Акааши слишком пошло стонет — вдруг соседи услышат, потом в лифте ему же неловко будет здороваться.       И валяться потом всем вместе в кровати, лениво поводя пальцами по влажной от пота коже, почти так же приятно и тело ноет не как после тренировок и матчей, а тягостно-сладко, стирая напряжение из мышц и мозга.       — Я в душ, — Акааши выпутывается из рук и шлёпает босыми ногами по полу, контуры точёного тела взбивают пульс, дёргает в паху, будто и не было двух заходов.       А Бокуто переваливается, прижимаясь горячим лбом ко лбу, тесня всё тем же — пронизывающим — взглядом и шепчет почти в самые губы:       — Тецу! Люби его, пожалуйста, люби, люби, люби его…       — Бро! — Куроо тщетно пытается выбраться, но натыкается на жёсткую оборону сильных рук и лишь с третьей попытки сбрасывает довольно хохочущего друга с себя.       Ксо!       Будто Куроо его не любит.       Будто это взаимно.       Вечер заканчивается ожидаемо — громким урчанием:       — Куроо, я голодный.       Уже на кухне, тщательно перемешивая овощи, Куроо понимает, что та самая гендерная роль, что так страшит Акааши, на самом деле давно прилипла, вот как этот фартук, к нему.       Дребезжит упавшая ложка и слышатся торопливые шаги за спиной — домохозяйка на полставки, куда падать ниже?       — Оя, как вкусно пахнет! — Бокуто нагло облизывает ложку, игнорируя правило трёх секунд, и трётся взлохмаченной головой о плечо.       — Правда, очень хорошо выглядит, Куроо-сан. Жаль, я не успею попробовать.       И Куроо совсем не удивляется, узнав о переломе ноги некоего Ямато-сана, которого теперь должен заменить Акааши, потому что в оставшиеся до такси пятнадцать минут нужно собрать чемодан, предложить проводить до аэропорта, не огорчиться от отказа и зацеловать до ссадин губы, скулы, шею, пальцы и запястья.       — Пожалуйста, будьте осторожны с плитой и не приводите диких животных, пока меня не будет.       — Да тот кот не дикий был!       — Бокуто-сан, я вас предупредил.       Три после полуночи — аварийная посадка и ангар на две недели.       Отъезд Бокуто сравним с затишьем между цунами, он теперь настолько перспективный игрок, что мог бы взлететь и сам — амбиции зашкаливают. Но Куроо совсем не волнуется, узнав, что оба возвращаются одним рейсом, и безмятежно заканчивает репортаж с соревнования сумоистов в Киото. Кренит потом, следующим днём в редакции, когда на глаза попадается — хотя почему попадается, она лежит прямо на его столе, будто специально — одна из тех газетёнок, что во всех приличных странах зовётся жёлтой.       Впору пристегнуть ремни.       В мареве бликов выцепляется напряжённый профиль Акааши, довольная ухмылка Бокуто, идентичные тёмные очки и рука в эпичном жесте no foto, вторая по-хозяйски сжимает плечо.       Потряхивает.       Неужели вчера во всей Японии не нашлось более важных персон?       «Впервые в истории японского волейбола заключение такого контракта…»       «… комментировать происходящее отказался…»       «… близость отношений не оставляет сомнений…»       «… больше фотографий на нашем сайте».       Каминг-аут мирового масштаба.       Феерично.       Куроо так же феерично выбрасывает за борт — десять тысяч метров до земли, а он парашют из прачечной забрать не успел.       — А вы не выглядите удивлённым, семпай, — ровный тон Цукишимы бьёт по вискам, кажется, Куроо удаётся улыбнуться, если, конечно, оскаленный угол рта можно считать за улыбку. — Хотя ожидаемо. Вы же у них живёте. На правах Золушки или вы просто извращенец?       — Я… — Куроо не помнит, что он вообще сегодня собирался делать. — Сигареты закончились. Схожу до магазина.       На улице он привычно вскрывает непочатую пачку и выбирает направление наугад.       Телефон в кармане трезвонит не переставая.       Он отзывается лишь ближе к вечеру и молчит на все удивлённо-восторженные возгласы, игнорируя риторические вопросы типа «ты знал?» или «как давно?» На раздражающе довольный смех Ойкавы с обличительным «Ива-чан, гони пятьсот баксов, надо было на кольцо спорить!» хочется не просто напиться — застрелиться. И после Кенмы, вздохнувшего в динамике как-то совсем жалостливо, Куроо решает ни в чём себе не отказывать.       И набирает Акааши (потому что не уверен, что Бокуто собирается оправдываться или извиняться).       — Куроо-сан, пожалуйста, приходите домой. Нам нужно поговорить.       Поговорить? Впору проводить опознание тел, поскольку каминг-аут в подобных отношениях сродни авиакатастрофе и Куроо точно нет в списке выживших.       — Это должно было случится, — Бокуто равнодушно пожимает плечами и предлагает закатить улётную вечеринку по поводу удачной продажи собственной персоны русским. Фантастически выгодный контракт на два года, полный соцпакет, место в сборной страны на ближайшей Олимпиаде, вытряхнутый из шкафа Акааши — есть чему радоваться.       — Пойду, вещи соберу, — отвечает Куроо, ломая третью сигарету, и выкидывает всю пачку в урну.       Начни новую жизнь с отказа от вредных привычек: курения, принятия алкоголя, секса втроём! — отличный заголовок для завтрашней газеты.       — Не утрируйте, Куроо-сан, — Акааши поднимает взгляд от экрана смартфона и Куроо садится обратно за стол переговоров, хотя, судя по всему, Бокуто не видит проблемы и соответственно не собирается её обсуждать. — Я просил агенство опровергнуть слухи, но они сочли более выгодным подтвердить наши отношения.       Куроо ничего не спрашивает, залипает на беспокойно теребящих кольцо пальцах Акааши — красивые, как и он сам, длинные, ухоженные, с классическим маникюром. Как давно они не знают тейпа.       — Просто в Европе сейчас модно быть геем, — всё равно отвечает Акааши, — а мой тип внешности там востребован.       Да, это, конечно, всё объясняет.       — Но это не значит, что вам нужно уходить.       Скребёт в горле — прикурить бы.       — Пожалуйста, не уходите, Куроо-сан.       Раздирает губы — поцеловать бы.       И Акааши целует — то ли мысли читает, то ли у Куроо всё на лице написано тридцать вторым шрифтом, — всего лишь касается сухо губ, но земля стремительно уходит из-под ног.       Вот если бы Бокуто не было… просто не было…       — Ну, раз всё решили, может, поедим уже?       Но он есть, и место первого пилота занимает по праву.       Весь последующий кошмар Куроо хотел бы забыть, стереть из памяти, но это ведь не контакты из телефона удалить, это намертво, в самую сетчатку. Слава богам, репортёры не дежурят под дверями, но назойливое внимание знакомых к подробностям сосуществования в оплоте разврата раздражает до скрежета зубов. Только соболезнований и не хватает до полного заколачивания гвоздей в крышку их отношений.       Куроо готов самоустраниться из всех социальных сетей, а заодно и из социума вообще, и его останавливает только рука Акааши, поправляющая по утрам галстук, а ведь это очень рано, особенно по меркам сов, а значит специально для него.       Но самое гадкое — выжечь бы, на живую — совсем другое: Куроо не может перестать сравнивать. Он замечает и вцепляется в каждую мелочь: жест, улыбку, слово, да даже движение ресниц — всё, что кричит о любви, чужой любви, к другому, не к нему.       И это безнадёжно.       И это неизбежно.       И это катастрофично.       Страшно.       Куроо больше не может смотреть в глаза Бокуто, потому что злостью травит на сотню метров вокруг, а тот ни на одной высоте не надевает маску, будто ему больше не нужен кислород.       И предложение перекинуться парой сетов с многочисленными знакомыми волейболистами для Куроо как добровольное согласие на расстрел. Но он идёт, соглашается, ведь Акааши так давно не играл, что лишать его такой возможности кощунственно, а отпускать вдвоём с Бокуто — фатально.       Куроо же всё равно будет биться головой о стену.       Кажется, он говорит это вслух, иначе откуда у Бокуто вдруг нарисовалось неотложное дело, если на поклон к родителям им только вечером.       Но Куроо совсем разучился удивляться и предложение Иваизуми выйти после очередного сета кажется обыденным. Хотя да, Куроо так себе играл.       — Хуёво ты играл! — Иваизуми садится на ступеньки и Куроо падает рядом — ничего такого вроде дружбы между ними нет, просто ступеньки короткие, а ноги не держат.       — И выглядишь хуёво, — тыкается в щёку бутылка с водой — только утешения от Иваизуми ему и не хватает для полного ощущения себя балластом.       — Знаешь, я думал, Акааши бросит вас через пару месяцев.       — Почему?       — Разве неясно? Вы с Бокуто такие придурки, Акааши однозначно слишком хорош для вас.       — А-а-а, — у Куроо нет сил, чтобы разозлиться ещё сильнее, и он пьёт воду.       — Потом я думал, что кто-нибудь из вас сорвётся и уйдёт.       «Ага, вы с Ойкавой так каждый сезон делаете», — Куроо молчит.       — А вы продержались четыре года и неужели теперь вот так просто разойдётесь?       — С чего ты решил, что мы разойдёмся.       — В зеркало глянь, уже не отражаешься, — ладонь Иваизуми, тоже широкая и тёплая, почти как у Бокуто, гнёт Куроо к земле — тяжёло. — Если упустите Акааши, я его первый утешу. Понял?       Понял, как не понять, если под жёсткой хваткой хрустит плечо, а глаза, внезапно оказавшиеся так близко, обещают ад на земле.       А ведь это ещё Ойкава не слышит…       Ксо! — бутылка врезается в закрывшуюся дверь, плещутся остатки воды, бликуя на солнце — Акааши всю игру спотыкался, пасуя по привычке Бокуто-сану.       Куроо второй пилот, но смириться с этим не получается.       Турбулентность засасывает.        А с другой стороны угрожающим цунами раздражённые каминг-аутом родители. И если Акааши перед своими старательно извинялся по телефону в течение двух часов и был отлучён от семьи заочно, то Бокуто велено привести избранника в дом.       Куроо про свой разговор с отцом молчит, то, как ему предложили срочно вернуться в родные пенаты, всё ещё передёргивает, а ведь он для всех лишь друг гейской парочки.       И он немного боится и даже не знает, чего больше — что там, у Бокуто дома, примут с распростёртыми объятиями или вымажут Акааши (ну, не родного же сына во всём этом непотребстве обвинять?) грязью.       — Да всё нормально, идите уже, — Куроо даже удаётся помахать рукой на прощание, не отнимая, впрочем, лица из уютной подушки.       — Куроо-сан.       — Тц, мне вас за руку вывести? Или благословить? Или что?       Вдоль позвоночника мажет влагой.       — Всё не так, как вы думаете, Куроо-сан, — пальцы Акааши — а чьи же ещё такие холодные? — зарываются в волосы, дрожью, чудовищно приятной, разбегаются осторожные касания и Куроо резко переворачивается — пытка же.       Виноватый взгляд — гильотиной.       Куроо хотел бы промолчать, но рвётся насмешливой тирадой:       — Какая уже разница, Акааши. Даже я не настолько нагл, чтобы притащиться на семейный ужин незваным. Они точно не обрадуются, узнав, что парень их сына встречается ещё с кем-то. Это ненормально, уж ты-то должен понимать!       — Куроо! — Бокуто вскакивает, неловко машет своими ручищами, будто не знает, куда их деть или кого ударить. — Акааши, вызови такси!       Когда он нависает тяжестью дыхания, Куроо смиренно закрывает глаза — сам бы себя ударил. Но Бокуто тыкается сухими губами в шею, лезет пальцами в волосы и прижимает — ксо, лучше убил бы! — к себе так отчаянно, что Куроо душит.       — Только не уходи, слышишь, бро, не уходи никуда. Акааши расстроится.       Да куда он уйдёт? Так и будет сидеть под дверью, пока сами не выпнут, да и потом уцепится зубами за пыльный коврик.       Так Куроо и говорит, и скидывает друга на пол, и припечатывает сверху подушкой.       Подушка мокрая.       Зона турбулентности не кончается.       Второй пилот с управлением не справляется.       Они возвращаются не так уж и поздно: то ли семейный ужин не задался, то ли и обратно такси взяли. Но Куроо ничего не хочет знать, от скрежета проворачиваемого ключа пробирает, как в ознобе, и он ретируется на балкон, в спешке уронив зажигалку в коридоре.       Сосать незажженную сигарету на холодном балконе в одном тапке обидно и даже не немного. Но Куроо упорно пялится в серые разводы прохудившегося неба, пока Акааши из пассивного дышания в затылок не переходит к настойчивым ласкам. Трещит ткань электризованного свитера, член распирает с каждым уверенным движением холодной ладони, и Куроо не выдерживает — припечатывает к обшарпанной стене.       Губы у Акааши гладкие, сладкие, податливые. Куроо рвёт их клыками.       Потом заталкивает в кухню, опрокидывая на обеденный стол.       — Тебе же нравится жёстко? — даже не вопрос, Куроо просто хочет услышать хоть что-нибудь из этих сцепленных в линию губ.       — Да, — Акааши не отрицает, жмётся всем собой — возьми.       — Шлюха, — говорит Куроо, — развратная сука!       — Люби меня, хоть чуточку, — шепчет Куроо, — я же не могу без тебя.       Хоть бы Бокуто не пришёл, просит ещё яростнее у равнодушной вечности — и тот не приходит.       Качает, практически тошнит, но — бреющим по самым макушкам и разбиться нахрен.       Запрокинутая неловко голова, влажно раскрытый рот — Куроо вылизывает его и не может напиться; трутся болтающиеся ниже колен джинсы, оторванные пуговицы очень дорогой рубашки укоризненно звякают по полу; стонет раскачивающийся стол, и Акааши просит, просит, просит: мутью зрачков, беззвучным движением губ, подмахивающими бёдрами, сведёнными в хватке пальцами. Куроо кончает внутрь и потом долго не даёт встать, удерживая ноги разведёнными. Сперма медленно стекает из растраханной дырки, пачкая скатерть.       Куроо пачкает Акааши, оставляя засосы на внутренней стороне бедер.       Скрипит, царапает мертвенная тишина, будто Бокуто здесь нет, но он есть — подпирает с другой стороны дверь, вертит в пальцах зажигалку и улыбается так, будто всё нормально или даже хорошо.       Бокуто в своей щедрости невыносим.       Куроо прикуривает прямо в квартире, ему наплевать, что там несёт Бокуто о вредных привычках и сколько синяков осталось на теле Акааши.       Просто под таким креном всё ясно видно.       У Куроо ничего, кроме грёбаных сигарет, нет, а Акааши не курит.       Дым стропами жмёт шею — хоть бы задохнуться, напрочь.       Завтра Акааши улетает — недалеко, до Окинавы и обратно, а Куроо не может заставить себя пойти домой.       Там пицца-пиво под DOOM и Бокуто.       Здесь — пицца-пиво под twenty one pilots и Цукишима Кей.       Несмываемая гадость ухмылки забивает хлорным осадком горло, слова оседают ржавчиной в замызганных никотином лёгких — хорошо. Куроо впервые за последний месяц настолько хорошо, что он не чувствует себя балластом.       — Я что-то не помню, Цукки, как ты очутился в редакции. Подрабатываешь?       — Практику прохожу, Куроо-сан.       Куроо морщится — формальное обращение бьёт вдребезги, так и мерещатся вместо блондинистой макушки вьющиеся тёмные пряди.       Рука тянется проверить.       — Куроо-сан, вам не надоела роль запасного парашюта?       — Да, нет, Цукки, ты ничего не понимаешь! Я — второй пилот.       — Вы парашют, Куроо-сан. К тому же изрядно потрёпанный и из моды вышли ещё в прошлом столетии.       — Если бы я не был так пьян, то поспорил бы!       — Так поспорьте, — улыбка Цукишимы углубляется интересом, будто бы он согласился на спонтанное «пропустить стаканчик после напряжённого дня» не из вежливости или уважения к семпаю, хотя ни на первое, ни на второе Куроо и в трезвом уме не рассчитывает. Слепят влагой облизанные губы, и Куроо невольно затягивается глубже, чем следовало бы.       Нет. Нет-нет-нет.       Синим маяком мигает экран телефона, и Куроо хватается за него, как за руку лучшего друга. Там целый ворох сообщений.       «Охо-хо-хо?»       «Оя, все меня бросили, это нечестно».       «И пицца кончилась. Возьми ещё».       «Бро?»       Хоть бы одно от Акааши.       И Куроо просит извинить его на пять минут, чтобы подышать свежим воздухом на улице, но тот не свежий — затхлый, спёртый, горелый, и это он, Куроо, чадит вычерненным протухшим нутром. А кнопка вызова не нажимается, то ли вся кровь в Куроо кончилась, то ли тепло, но палец бессильно бьётся об экран.       Почему же Акааши сам не звонит?       Ведь Куроо терпит крушение.       На всех волнах шум: вот если бы Бокуто не было, просто не было, в их жизни, в этом мире, вообще? Всё сложилось бы?       Трясёт не по-детски, сердце бряцает об рёбра, вымывает кислород.       Страшно. Куроо страшно падать, а он падает, стремительно несётся вниз под гнётом злости и ревности.       И Куроо просит посадку наобум — Цукишима даёт.       Акааши перезванивает следующим вечером и от спокойного тона Куроо выворачивает.       — С вами всё хорошо, Куроо-сан?       — Нет, Акааши, не хорошо, — крошатся костяшки, но Куроо прикладывается ими к стене ещё резче. — Я игнорировал Бокуто и провёл ночь в лав-отеле. Я дерьмовый друг и хуёвый бойфренд, да, Акааши?       Вот зачем Куроо это спрашивает?       — Да, Куроо-сан, — Акааши никогда не врёт, а мог бы постараться, хоть разок! — Вы были в отеле с кем-то?       Кровь сочится теплом вдоль пальцев, а должно быть больно.       — С кем-то. Прости.       Но не больно.       — Извините, Куроо-сан, мне нужно идти. Давайте договорим дома.       Голос Акааши дрожит, всего лишь на миг, грёбаную секунду или две, и вот это реально больно.       Куроо всё же разбился и, похоже, не один.       Кремируйте чёрный ящик вместе с ним.       Мимо — следующие дни то тащатся, то летят, но все мимо Куроо. Единственное, что держит в сознании это битые костяшки пальцев, чуть дёргающие при движениях и на холоде. Кажется, он просто бродит целыми днями по хмурым улицам или спит в каком-нибудь мотеле. Телефон разряжается ещё тем злополучным днём и тёмный, неживой экран попадается на глаза лишь сегодня.       Сегодня хуёвое настолько, что хуёвее не бывает, но Куроо раздирает ссохшиеся губы пальцами и впервые за много дней ему по-настоящему больно.       Кровит ссадина на безымянном пальце.       Он покупает зарядку для смартфона на последние деньги, одним кликом стирает весь журнал звонков и зависает на дате. Судя по сегодня Акааши уже в Токио, Бокуто через несколько часов летит домой, а он сам завис в мёртвой петле над Бермудским треугольником и лучше бы ему там и оставаться.       Мимо своей станции метро он проезжает восемь раз и трусливо выходит на другой. И звонит Бокуто уже перед самым вылетом. Просто странно так долго не слышать его голос, что даже ломает: выворачивает пальцы в суставах, тяжело саднит в груди, не дышится. С каждой выкуренной сигаретой вытряхивает надсадным кашлем, отбивая лёгкие о рёбра, и тянет вдоль горла прогорклой слюной.       Кажется, Куроо болен.       Кажется, это смертельно.       А перед смертью положено просить прощения, ну, или хотя бы попрощаться. И пальцы, стонущие и негнущиеся, тыкают в экран, срываясь мимо цифр, а пульс едва капает, обрываясь вместе с гудками.       Куроо опоздал на чужой самолёт и свою жизнь, за окном совсем осень, промозглая занавесь дождинок и ни единого просвета, словно это насовсем, навсегда.       Качает — уходят по косой линии зонтов и дым ухает вниз. А ещё орёт со всей дури Smells Like Teen Spirit и Куроо не сразу понимает, что это у него — входящий. Вот — сегодня собственный рингтон не узнаёшь, завтра голос.       — Оя, Куроо! Где ты?       «Где-то».       — Я волнуюсь, бро, иди домой, ладно?       «Я не могу».       — Только Акааши очень зол, так, может, подождёшь меня в аэропорту? Вместе он нас не убьёт.       «Убьёт».       — Куро, слушай, так не должно быть!       «Не должно — но есть».       — Где ты ночевал? Я совсем не спал! Ты там ел хоть?       Куроо честно не помнит, где он ночевал, что ел и ел ли вообще, прошло две недели, а по ощущениям так все тысяча и лет. Так хочется сказать другу хоть что-нибудь, лучше бы хорошее, типа «я тоже: скучал, не спал, беспокоился», а в груди так и разъедает, уже не злостью — виной, только от этого не легче.       И Куроо молча отключается.       Лучше бы его, Куроо, не было — никогда.       Стук кружки об стол возвращает в реальность, в ней пахнет кофе, вполне приличным, и на вкус ядрёный, с кислинкой — Акааши такой нравится — и Цукишима почти милый в своём пушистом свитере, но под веками — змейка неловкой улыбки совсем других губ.       — Вам так стыдно, что глаз открыть не можете?       — Не хочу. Не хочу их открывать.       — Лучше бы рот свой не открывали.       Куроо согласен и на это.       — Зря вы так хвастались, Куроо-сан, своими грехами, — Цукишима старательно всматривается в окно, Куроо тоже, и в этом-то, похоже, и проблема — взгляды насквозь параллельны.       — Ничего не было, — глухо стукается кружка об стол, чуть звонче напряжённые пальцы. — У вас на меня не встал.       — Не встал? — Куроо впору плакать, но он смеётся, даже ржёт взахлёб, не в силах остановиться. Пачкает кровью скатерть, руку саднит совсем приятно.       — Да, да, тогда вы тоже были этим очень горды. Если передумаете быть парашютом — позвоните. Может быть, отвечу. И купите уже пластырь.       Всё ещё трясёт, но вдоль крыльев прорывается всполохом яркая синь, и Куроо думает, что если отстегнуть ремни, то ещё можно прорваться — вместе.       Первое, что видит Куроо в зале ожидания, это натянутая улыбка Акааши и по её излому он чётко понимает — Бокуто место встречи сдал. Хотя он и сам сдал бы, побарахтался сколько-то в пустых пререканиях, но сдал. Акааши выразительно молчит, и Куроо хочется одновременно и сбежать, и остаться. Он мысленно прокручивает все возможные способы вымолить прощение и даже рандомно останавливается на эффектном падении на колени, но рука в перчатке дёргается в резком жесте.       — К ноге? — с надеждой уточняет Куроо.       Ребро ладони по открытой шее — у Куроо практически текут слюни от безупречных линий — не оставляет сомнений, он ошибся, но терять больше нечего и он всё равно идёт следом, пытаясь хоть насмотреться всласть.       Акааши невыносимо красив и так же невыносимо холоден.       Куроо хочет его, до судорожной одышки, до жгута толщиной с руку в слипшемся животе. Ведёт в сторону тело и он пару раз ударяется об стены и людей, но взгляд прилипает намертво к спине в сером пальто и вьющимся прядям на затылке. Если Акааши остановится, Куроо трахнет его. Или сдохнет — что, в принципе, сейчас примерно одно и то же.       За дверью в мужской туалет безмолвная пустота, и мысли у Куроо такие же пустые и безнадёжно-пошлые и он пропускает тот момент, когда Акааши снимает перчатки, зато очень чётко ощущает неплохой хук справа.       — За недоступность абонента.       На нечитаемом ещё секунду назад лице режется незнакомый Куроо оскал.       Возбуждает.       И следующий — рассекающий губу — удар Куроо тоже пропускает, лишь хватается за пальто, удерживая Акааши рядом, и дело совсем не в том, чтобы ограничить размах разящей руки — знакомый запах сводит с ума, так и вжался бы лицом в манящую шею или грудь, да только свитер запачкает.       — За то, что сбежали, — Акааши ведёт пальцами по сбитым губам, те рвутся глубже. Куроо тянется за рукой, ожидаемо хватает лишь воздух: раскалённый, сушащий, жаркий, словно в пустыне. Царапает в глотке жаждой, а ведь Куроо вчера совсем не выпивал, и позавчера, и раньше, похоже, он после той дерьмовой ночи ни капли алкоголя в рот не брал.       — За лав-отель, — сгибает пополам от резкой боли в верхней части живота. — С кем-то.       Куроо шипит в чужое плечо:       — Прошу присяжных учесть, что формально секса не было.       Куроо очень не хочет уточнять почему, всё же отсутствие, пусть и временное, эрекции совсем не то, чем стоит гордиться, даже наоборот подобный факт следует хранить за крепко сжатыми зубами, да и не оправдание это, а жалкая отмазка, годящаяся для мимолётного увлечения, но всё же…       — Вот потому и не коленом по яйцам, — Акааши едва ощутимо проводит ладонью по паху, словно проверяет, и теперь Куроо может утешиться тем, что стоит. На Акааши стоит и, если он не отодвинется, скоро это станет проблемой.       — Ты так просто поверишь мне? — Куроо не собирается отодвигаться, даже прижимает его теснее и, как ни старается, но взгляд стаскивает на губы.       — Да, — совсем тихо, — я верю вам, Куроо-сан, — и Куроо боится ослышаться и, когда Акааши жадно целует, замирает на непозволительно долгий миг. Он ловит отпрянувшие губы, впиваясь пальцами в чужой затылок до боли в подушечках, и грязный, сочно-солёный поцелуй пробирает ломкой в позвонках и мышцах, выгибает спину, притирая до мельчайших пазов. Рвёт лёгкие от недостатка воздуха и Куроо выныривает из сладостного марева на вдох.       Твёрдый кулак прилетает слева, впечатываясь с хрустом в скулу.       — Бокуто-сан волновался, — Акааши утирает губы тылом кисти. — Приведите себя в порядок, я подожду в зале. И я всё ещё злюсь.       Куроо верит, что злится, но даже то скучное выражение, что Акааши так поспешно натянул, не может скрыть красноты щёк, смазанного контура губ и блеска в глазах.       Теперь всё хорошо будет, уж с лучшим в мире бро Куроо в два счёта помирится.       Вода из крана не охлаждает, щёки у Куроо жжёт и сердце всё бухает о рёбра, разгоняя жар по всему телу. Багровый синяк почти светится и кровь из губ плохо останавливается, они и до этого уже потрескались, а теперь расползлись болезненными ошмётками, что, впрочем, совсем не унимает жажду поцелуев. Одежда выглядит вполне прилично, только куртка немного жмёт в плечах, всё-таки шмотки, оставленные в родительском доме, не новые, едва ли не со школьных времён, но даже кроссовки теперь почти чистые, Куроо не поленился протереть их. И всё же с такой мордой будет сложно не привлекать внимание.       Но, может, Акааши всё-таки разрешит рядом постоять?       И Куроо уже одной ногой за дверью, как жужжит в кармане телефон.       «Тецу. Я рассчитываю на тебя».       «И ещё. Люблю тебя, хоть ты драный кот и обидел Акааши!»       Куроо успевает понять, что самолёт Бокуто должен уже приземлиться, раньше, чем выхватывает время. На табло он смотрит на бегу, там ожидаемое опоздание, из динамиков гремит про спокойствие и отсутствие опасности для пассажиров, но, то ли говорят неразборчиво, то ли он сам не воспринимает.       Каминг-аут в отношениях втроём сродни авиакатастрофе, но Куроо даже не думал, что вечность всё понимает так буквально.       Потому что не Бокуто, только не Бокуто, должен быть тем, кто останется за бортом!       Куроо кружит по залу какое-то время, но нигде не находит Акааши, и вскоре ловит себя за дрожащую руку.       От Бокуто ответа нет.       Бесполезной мишурой цифр сверкает табло.       Куроо хочет курить, у него сердце останавливается, но лишь комкает пачку сигарет в кармане — сначала найти Акааши, но каждое серое пальто, дёрнутое за шиворот, оказывается незнакомым, а сквозь жжёную сетчатку видно лишь смазанные движениями бесчисленные ноги.       Акааши находится неожиданно — под прицелами назойливых вспышек и неуместных вопросов. Куроо приходится поработать локтями, чтобы пробиться сквозь толпу жёлтых журналюг, сбившихся в оскаленную стаю.       — Пожалуйста, ответьте на несколько вопросов, Акааши-сан! Вы ведь ждёте своего бойфренда-волейболиста?       — Котаро Бокуто улетел раньше остальной команды из-за вас или это последствия ссоры с сокомандниками?       — Вы уже знаете причину опоздания рейса из Бангкока?       — Ваш парень прислал прощальное сообщение?       Куроо стыдно, так стыдно за вроде как коллег, что темнеет в глазах, и он пробирается практически на ощупь, наступая на ноги, толкаясь; страшные по своей сути вопросы размываются гулом крови в голове, крошатся, ломаются и застревают осколками где-то в глотке. Куроо думает, что всех убьёт, постарается, по крайней мере, захватить побольше, но натыкается на тусклый взгляд Акааши, вздрагивающего от каждой вспышки — больно, как гвоздь в грудину вбили. Он вбивает гвоздь глубже, загребая Акааши руками, в футболке гаснут всхлипы, пальцы, совсем ледяные, судорожно вцепляются в спину, и Куроо рявкает на окружающих, вскидывая ладонь в том самом эпичном жесте, что так идёт Бокуто.       — No comment! No foto!       — Проваливай! Загораживаешь!       — Ты ему кто такой! Брат?       — А, может, это любовник?       — Оя-оя, какие комплименты, — Куроо старается улыбаться ровнее, но справа угол рта привычно заносит и вряд ли придаёт дружелюбности. — Я ему телохранитель. И меня нельзя фотографировать, я не публичное лицо.       Акааши дрожит ещё долго, стискивая ткань футболки губами — пожалуй, не стоит её больше стирать, но Куроо и самого так выворачивает от тревоги, что он, не переставая гладить по спине, спрашивает:       — Что он тебе написал?       Акааши сжимается в тугой комок.       — Покажи мне, Акааши.       Тот мотает головой, и Куроо буквально выцарапывает из ледяных пальцев телефон — экран вспыхивает на незакрытых сообщениях.       «Кейджи, я люблю тебя».       «Ты только ничего такого не подумай».       «Это просто так».       «Со мной всё нормально. Самолёт не падает. Ещё».       «Разве я просто так не могу сказать, что люблю тебя?»       «Правда, люблю».       От количества смайликов глаза трещат, кажется, что Бокуто старался использовать все сразу, будто потом не успеет. Куроо трясёт, его замыкает на этом «не успеет». Гул аэропорта стремительно отдаляется, тускнеет свет ламп дневного освещения и земля уходит из-под ног, потому что Бокуто это Бокуто, и без него никак!       Без Бокуто этого мира просто не может быть! — теперь Куроо знает это, и чувствует, как пустеет в груди и руках, словно и Акааши тоже растворится, исчезнет, если Бокуто не будет.       — Куроо-сан! — трясёт ещё сильнее. — Тецуро!       — А, прости, Акааши, я немного задумался. С тобой всё хорошо?       — Мне уже лучше. Спасибо, что пришли, я не знал, как от них вежливо избавиться.       — А хочешь, я им ещё и камеры поразбиваю?       — Не стоит. На вас и так все охранники косятся, — Акааши неловко выбирается из кольца рук, Куроо так не хочется его отпускать, но это действительно правильно. — Телохранитель из вас хороший, но звучит довольно двусмысленно.       — Ты предпочёл бы, чтобы я крикнул во весь голос, что люблю тебя?       — Я бы хотел, Куроо-сан, правда, но это…       — Я всё понимаю. И меня больше не беспокоит ваш с Бокуто каминг-аут.       — Вы врёте.       — Вру. Но я справлюсь. Просто дай мне ещё один шанс.       Акааши кивает, а у Куроо грудная клетка раздувается шире, словно оковы спали.       — Спасибо. И давай, утри уже слёзы, пока снова в чей-нибудь объектив не попал. Самолёт сейчас приземлится, я отвешу Бокуто подзатыльник за наведённую панику, он даст мне в морду за ревность, потом вы поцелуетесь и все красиво уйдём в закат жрать пиццу.       — С креветками?       Куроо нравится это выражение лица Акааши, когда он ещё не улыбается, но вот-вот и губы дрогнут, хотя стоит быть честным — Куроо нравится каждое выражение, даже снисходительно-равнодушное, лица Акааши и это абсолютно не лечится.       — Почему бы и нет!       — Тогда две, а то Бокуто-сан нам ничего не оставит.       — Если улыбнёшься, то три.       — Не стоит переедать на ночь.       Динамик оживает громким сообщением и в голосе диспетчера сквозит столько радости, что Куроо сносит будоражащей дрожью. Акааши хватается за руку и отпускает, только когда на эскалаторе показывается первый пассажир с задержанного рейса.       А Куроо ничего больше, кроме ошеломительной улыбки бро, не видит, несётся сквозь толпу, пока не утыкается в непреодолимую преграду. Лоб в лоб, как способ подзарядки, звёздочки в глазах и радостный смех по ушам.       — Охо-хо-хо?!       — Охо-хо! Я так скучал! Этот самолёт всё летел и летел, я даже устал весь сидеть тихо.       Куроо представляет эту тихость и, оценив раздражение на лицах других пассажиров, умножает на два — Бокуто, правда, старался.       А тот обнимает, так крепко, что громко трещит, и это даже не рёбра, это у Куроо внутри что-то ломается, что-то мерзкое, глупое, совсем ненужное.       — Не пугай больше так! — Куроо целится локтем в бок.       — Кто бы говорил! — прилетает в ответ ладонью между лопаток. — Сам не пропадай!       — Ты свои сообщения читал? — мокрая футболка противно липнет к груди и Куроо хмурится.       — Я тоже люблю тебя, Тецуро, — от серьёзного взгляда Бокуто мурашками пробирает, до самых пяток. — А где Кейджи?       Куроо поворачивается и забывает вдохнуть. Об Акааши, сидящего обхватив колени, как о скалу, рассекается людской поток.       — Хей, Кейджи, — Бокуто начинает издалека, — ты же не плачешь? Не плачь, Кейджи. Я этого не переживу!       Акааши резко поднимается, и его пальто такое непримечательно серое, что теряется среди сотен пассажиров. Куроо серьёзно опасается за Бокуто — тот горит и рушит всё, что попадается под ноги, но за спиной чемодан, и это вполне достойная причина немного отстать.       Куроо готов вернуть штурвал, по крайней мере, попытаться.       — Кейджи! Ну, всё нормально же!        Куроо неспеша подкатывает чемодан к обнимающейся парочке и едва не падает от тяжести руки, упрямо загребающей в общую кучу. Тепло, и Акааши суёт руку в карман, совсем горячую и уже не дрожащую, только костяшки содраны.       — Я подписал контракт с лондонским агенством, — он поднимает виноватый взгляд, — на три года. Мне следовало сказать вам раньше, Куроо-сан.       — Слушай, Куроо, ты можешь поехать с Акааши или, если хочешь, со мной. С таким языком ты везде работу найдёшь.       — Таким, это каким? — Куроо хорошо, и думать совсем не хочется.       — Извращённым, — Акааши сверлит тревожным взглядом и это даже приятно.       — Я подожду вас в Токио, — Куроо, наверно, потом пожалеет, но сейчас это решение кажется единственно правильным. У Куроо, в принципе, ничего, кроме этого нелёгкого решения и грёбаных сигарет, и нет. А Акааши не курит.       Трясёт, чуть-чуть, и это от нетерпеливо переминающегося Бокуто, а может подрагивающего Акааши, ведь небо под крыльями ложится ровно-сине.       — До Лондона не так уж и далеко, — говорит Акааши.       — До Питера ещё ближе, — смеётся Бокуто и тыкает пальцем в лицо, словно только заметил.       — Оя, бро, да у тебя губа разбита! И синяк. Ты дрался? Ну почему всё самое интересное происходит без меня? — он обиженно кривит рот, даже чёлка каким-то образом умудряется опасть.       — А? Нет, это домашнее насилие.       Вообще люди должны реагировать на связку «домашнее» и «насилие» совсем не так, но это если речь идёт о нормальных людях, а Бокуто к ним явно не относится. И Куроо тянет откровенно заржать над метаморфозами выражений его лица, весь спектр от удивления до истинного восторга укладывается в одну минуту. Зато Акааши закатывает раздражённо глаза, и Куроо вместо животрепещущих подробностей ограничивается скромным выводом:       — Мне даже понравилось.       Бокуто ещё несколько метров идёт автоматически, невольно вырываясь вперёд, и оборачивается с абсолютно восхищенной мордой, тут же ломающейся в участливую.       — Не переживай, Акааши, всё равно никто не поверит, что ты нас бьёшь!       — Никто, кроме пары-тройки сотен человек, знакомых с тобой или мной, — Куроо честно поддерживает разговор, ловко уклоняясь от руки Акааши, поднятой явно не для того, чтобы погладить.       Хотя тактильного контакта хочется настолько, так Куроо за эти невыносимо долгие и пустые дни истосковался по ним обоим, что лезет тут же обратно, наслаждаясь медвежьими объятиями смеющегося Бокуто и неловким подзатыльником Акааши, больше похожим на попытку незаметно взъерошить волосы.       —  Пойдёмте уже, — Бокуто напирает и практически тащит за собой, — трахаться хочу — сил нет!       — До дома потерпите, Бокуто-сан, и уберите руку с моей задницы — все смотрят.       — Так пусть ещё и фотографируют!       — Куроо-сан, заткните ему рот, пожалуйста.       — Да пожалуйста!       Куроо наклоняется совсем близко, прихватывая губами судорожный выдох друга, пока пальцы в кармане шелестят обёрткой. У него там пластырь, а пластырь в умелых руках — оружие. И Акааши наконец смеётся, ещё тихо и в ладонь, но чем натужнее мычание отдирающего липкую бумажку Бокуто, тем яснее едва не погасшие любимые глаза, на которые удаётся оглянуться целых три раза. И Куроо не жалко собственной куртки, потерянной в пылу стратегического отступления и плеча, саднящего после неудачного разворота возле туалетов, и даже прорванных на коленке во время показательного скольжения по полу джинсов.       — Так, всё, я победил! — Бокуто тяжело дышит в шею, придавливая всем собой в груде чьих-то чемоданов, а у Куроо не хватает воздуха даже молчать.       Победила, вообще-то, служба безопасности, которую Акааши невозмутимо убеждает, что он с этими двумя нарушителями порядка совершенно не знаком. Куроо так и видит его красивое лицо в привычной маске усталого раздражения, но ощутимый пинок между рёбер дарит надежду — Акааши согласен на побег, нужно просто чуть-чуть подкопить сил.       — Десять, — шепчет Бокуто, видимо, огребя с избытком всё тем же ботинком.       — Девять, — отзывается Куроо.       Отсчёт пошёл — до окончательного выхода из зоны турбулентности восемь секунд и впереди мегапарсеки беспосадочных перелётов.       Куроо скидывает парашют за борт — им троим больше нельзя в высоте терять.       Вечность предостережениями не раскидывается.

нам лучше быть вместе, пока нам снятся такие цветные сны ©