Течение

      Йохан держит в руках морскую раковину, немного оббитый по острым углам домик моллюска, и думает, как Сэмюелю пришло в голову использовать именно ее и почему не пришло самому Йохану.       Тот расстегивает на нем рубашку. И, пытаясь казаться незаинтересованным в процессе, как можно спокойней говорит:       — По существу, личностью из ныне живущих не обладает никто. — Он распахивает рубашку, на мгновение застывает, ощупывая Йохана взглядом.       Йохан откладывает раковину в сторону, на тумбочку у кровати, последив, чтобы она была достаточно далеко от края.       — Я имею в виду личность в глубоком, идеальном смысле этого слова.       Его голос звучит глухо. Он отводит края рубашки, но оставляет галстук. Садится на бедра Йохана, и рукой, единым, сильным движением проводит от его ключиц до живота.       Йохан предпочитает не думать, как звучал бы сейчас его голос.       — Можно строить свою личность на чем-либо, выбранном сознательно. Однако это лишь признак полной неспособности сопротивляться чужому влиянию.       У Йохана есть Нина, и несомненно опасно строить свою личность на другом человеке; Сэмюель, казалось, строил ее на представлении об идеальном себе, которое, в свою очередь, собрал из чего попало.       Когда пальцы цепляются за пояс брюк, Сэмюель смотрит в глаза Йохану, мерно покачивается на нем, расстегивает ремень, снимает его, полностью вынимая из петель — лишнее движение, но его глаза темнеют просто от мысли, что он раздевает Йохана.       — Мы все, так или иначе, отражение ранее увиденного и услышанного. Смесь всего, что когда-либо случайно или намеренно на нас влияло; пусть переиначенное и растворенное, но все, что нас составляет — пришло к нам извне. И наши имена не выкристаллизовались из нас самих, а даны нам в качестве обозначения, конкретизации нас среди множества других.       Он расстегивает его брюки, гладит низ живота, забирается пальцами под резинку белья; возбуждение прокатывает волной, мощным резонирующим ощущением, передающимся от Йохана к Сэмюелю и обратно.       — Больно, когда никто не знает твоего имени. Когда некому тебя позвать. Лишенный этой определенности, ты можешь быть в любой момент кем угодно, но как знать, так ли уж ценна эта свобода.       Юноша склоняется, целует губы Йохана, скулы, светлые волосы, опускается ниже, прижимается губами к его груди и ловит сердцебиение, и Йохан сжимает пальцы на его кудрях, заставляя двигаться дальше.       — Молчи.       Но Сэмюеля бесполезно просить молчать. Даже сейчас.       — Когда меня называют по имени, мне кажется, будто меня тем самым связывают, возлагают обязательство быть именно тем человеком, к которому они обращаются. А я обычно очень плохо справляюсь со своими обязательствами.       Он раздевается сам, оголяет белое тело, расправляет плечи, откидываясь назад. Его руки упираются в колени Йохана, и он смотрит на него сверху вниз, продолжая покачиваться, продолжая говорить:       — А тебе, Йохан, имя позволяет не рассыпаться. Тебя им следует удерживать, верно?       Он наматывает его галстук на руку, и, потянув, притягивает себя обратно.       — Скажи. Скажи, наконец.       Йохан не знает, что ему нужно сказать.       Нет. Он знает.       Но сейчас говорит не он.       Сэмюель стягивает с него белье, прижимается вплотную, кожа к коже, и теперь его мерные движения передаются Йохану, и так до тех пор, пока тот не стискивает в руках чужие плечи, не переворачивает юношу на спину, нависая сверху. Сэмюель на секунду отводит взгляд, но потом снова ведет рукой по груди Йохана, снимает наконец с него галстук и смотрит выжидающе, насыщенно-серыми, затуманившимися глазами.       Это слишком похоже на безумие — не холодом и морем, которого на самом деле нет, но ощущением, как мысли теряются, плавятся и опадают тяжелыми каплями куда-то за пределы его внимания. Чужой взгляд затягивает, будто одним им можно передать, внушить мысли, которые вытеснят его собственные. Йохан думает, что такого не должно происходить, и никогда не происходило — только не с ним, но вот Сэмюель улыбается, зовет его по имени, и в его лице Йохан читает все свои дальнейшие действия, все, что ему следует знать и даже больше, и это не похоже на борьбу и вытеснение, и серый взгляд так легко проходит через сдержанность Йохана, через его безумие, что он не видит ни смысла, ни способа противиться.       Он опускается на Сэмюеля, а потом тот снова называет его имя, голосом, содержащим в себе просьбу и уверенность, что это имя нужно произносить именно так, и именно этот человек на него откликнется, ведь ему оно подходит как никакое прочее.       И Йохан — откликается.       Утром Сэмюель не удовлетворяется чашкой чая и уходит завтракать. Уходит как есть, без одежды — вся она, вперемешку с одеждой Йохана, в почти невыносимом беспорядке свалена на полу и частично — на стуле.       Ракушка, старательно помещенная Йоханом на середину тумбочки, почти не сдвинулась. Он поправляет ее, вновь помещая на середину; из всего, что Сэмюель принес в его дом, эта вещь кажется принадлежащей ему в большей мере, чем даже одежда.       Йохан смотрит на ракушку и недопитый чай и чувствует, как присутствие Сэмюеля медленно отодвигается — не испаряясь, как обычно происходит, когда помещение запустевает, а вытесняясь другим.       Поглаживая пальцами ребристые края ракушки, он чувствует, что здесь и сейчас — он, Йохан, несомненно есть.