Вороны

Микото сбито дышал, несясь по улицам. Снег срывался с крыш зданий, опадая на не покрытую голову. Огни вечернего города горели, зажигаясь в каждом окне, освещая мужчине дорогу. Он оставлял свои следы на грязном снегу, и, пару раз падая, Микото кусал до крови губы, лишь бы не закричать на весь город. «За что?!» Два этих слова витали в его голове. За что? Почему это случилось именно с этой маленькой, ни в чем не повинной девочкой? От одного представления крови на ее фарфоровой коже, в глазах мужчины загоралась злость на всю вселенную. Алый… Микото стал ненавидеть этот цвет. Нет, только не на ее лице! Звезды одна за другой зажигались на небосводе, когда он добежал до входа в больницу. В нос сразу врезался запах эфира и аммиака, заставив поморщиться. Но сейчас было совсем не до этого. Суо, не обращая внимания на возмущенные крики, расталкивая толпу, рванул к лестнице. Лифта бы он все равно не дождался. - Аннаа!!! Мужчина, бегая глазами по коридору, начал искать белоснежную макушку. Тут его взгляд упал на Ято, что забился в угол, держась рукам за голову. Взгляд парня был опущен до того момента, как до ушей донесся крик. Посмотрев на Микото, он лишь сильнее вжался в стену. - Простите… простите…я не смог… - твердил он, подобно сумасшедшему. Подбежав к Ято, он схватил того за шиворот, приподымая. - Где. Анна, - выделяя слова, прошипел Суо. Ято лишь дрожащей рукой указал на палату, прежде чем рухнуть на пол. Тишина окутала весь этаж, и был слышен лишь звук открывающейся двери. Микото сглотнул, смотря на кровать. Она лежала на белоснежных простынях, точно на снегу. Ее белые волосы лежали на подушках, отливая чуть серебряным оттенком, когда свет молодой луны опадал на локоны. Глаза Анны были закрыты, и лишь изредка пушистые ресницы подрагивали. Как она была сейчас мала и беззащитна. С этой кислородной маской на лице и капельницей, с приборами, что горят какими-то огоньками, она... умирала. Мужчина не смел и дышать, смотря на обмякшее тело, лежащие на кровати. Он смотрел на это не верящими глазами, кисти его побледневших рук подрагивали. Не правда… это все лишь сон, страшный, глупый сон… не правда… - Анна? - вырывается хрип из горла Микото, будто пташка взметнулась из старой клетки. Скованными, как у марионетки, движениями, мужчина подошел к кровати, смотря на лицо девочки. - Анна… Его дрожащая рука провела по лбу Кушино, заправляя за ухо белоснежную прядку. У нее была холодная, как у мертвеца, кожа, что пахла… …воронами. Водя ладонью по костяшкам пальцев, ладошкам, щечкам, лбу и волосам Анны, Микото, казалось, переставал дышать. Нет… только не она. Почему, почему мир так несправедлив?! Она ведь хотела жить, она не хотела умирать! Хотела любить, чувствовать… хотела дышать и улыбаться при виде этого мира, что не спас ее! Улыбаться при виде мира, что убил ее, что не смог помочь! Оставалось лишь молиться. Звезды уже высыпали на темно-синем небосводе, и время клонило к утру, а Микото все сидел у кровати девочки. Ее грудь все реже и реже вздымалась, а воздух практически не поступал в легкие. Мужчина, упав головой на кровать, только-только начал засыпать. Глаза Соу будто бы наливались свинцом, и тот медленно погружался в страну снов, пока… Глаза Анны чуть приоткрылись. Пустым, невидящим взглядом смотря на Микото, по ее бледной щеке покатилась соленая дорожка, перемешиваясь с грязью и алой жидкостью. Слеза разбилась о ладонь мужчины, и тот вздрогнул, подскакивая. - Анна? Зрачок его глаз сузился, алые глаза смотрели на Анну, как на призрака. На устах девочки играла грустная улыбка, а руки, как и у Микото, дрожали. - Анна?.. Ее большие, как у куклы глаза смотрели на окно. Звезды одна за другой пропадали, растворяясь в водах рассвета. Рука ее потянулась к маске, прося, что бы Микото снял этот аппарат… ..ради последних слов. - Знаешь, Микото, - начала было девочка, когда просьба была исполнена, - а кем становится человек, если умирает? - мужчина напрягся, пожимая плечами.- Я бы хотела быть какой-либо птицей. Взметнулась бы высоко-высоко в воздух, и смотрела бы на этот мир. А потом, порхая, улетела бы на Юг, и осмотрела ве-е-е-сь мир. И потом, через много-много лет, я бы вернулась к вам, стала напевать старинные баллады и саги. Я была бы… вороном. Хриплый голос Анны разносился по помещению, парализируя аловолосого парня. Эти строки давались ей до того тяжело, что она больше не вымолвила ни слова. Полоса приборов из зигзагов, пища, сгладилась в одну линейку. Глаза девочки закрылись, кукольного взгляда уже бы не коснулись лучи прекрасного солнца. Анна более не увидит сияющих звезд, не увидит алого от заката неба, деревьев, чьи листья шепчут молитвы, вторя нарастающему ветру. Девочка не услышит звуки морского прибоя, не коснется руками гравия. Не пробежится по траве, на которой хрустальными бусинками надета утренняя роса и больше некогда не обнимет ее «прекрасный красный», чувствуя не передаваемое тепло. За окном, на фоне рассвета, что дарил новую жизнь, сидел птичий силуэт. Птица смотрела черными, как ночь глазами на сгорбившегося парня, склонившегося над обмякшим телом мертвой девочки. Черные перья чуть приподымались на ветру, от чего птица казалась выше. Она стучала когтями в стекло, из ее клюва вырывалось хриплое карканье. Черный, как сама смерть, сидящий за окном, ты смотрел на свой «прекрасный красный», хлопая крыльями…. …ворон.