Койот и Ворон

«…Холодные камни под ногами и по сторонам. Ветер в лицо. Ветер небу сродни. Кар-р-р. Со скалистых карнизов. Ворон. Чёрный лоскут. «Понимаешь, хочется нравиться», — сказал Ворон. «Много о себе понимаешь», — ответил Койот. …Оглянись на зимний каньон: лошади, тополя, серебристый ручей в глубине, тени, красные скалы да белый снег. Ворон скользнул над краем каньона, взмыл в небо. «Хочу, чтоб меня любили», — сказал Койот. «Больно многого хочешь», — ответил Ворон». (Саймон Ортис) * * * Он берёт себе кликуху «Койот», когда приходит в банду Пустынных Волков. Койот — зверюга хитрая и наглая, а он как раз таков. Ему едва-едва за двадцать, и Пустынники не сразу принимают его, хоть у него и крутой кастом. Койот для них — сопляк, он должен делом доказать, что достоин быть среди них. Это резонно, и Койот не возмущается — он точно знает, что рано или поздно станет одним из Пустынников: он не торчок, не пидор, не трус и не стукач. Он с азартом ввязывается во все подряд разборки с чужими бандами, крошит чужие челюсти, не гнушаясь кровь какому-нибудь мудиле пустить. С не меньшим азартом он летает по пустыне, не щадя в этих чумовых гонках ни себя, ни свой кастом. * * * Койот срывает косуху и бросает её в угол не глядя. Чего там смотреть, в старом гараже — полутьма, свет просачивается только в узкие окна под потолком, похожие на бойницы. Запах бензина и моторного масла режет ноздри. Отойдя к воротам гаража, Койот со скрипом их затворяет. Хватает стоящий в углу огромный штырь во всю длину ворот и рывком загоняет в скобы — так легко, словно в руках у него тонкий прутик, а не стальная штанга. Тяжело дыша, он оборачивается к Ворону. Гибкий и высокий, тот молча стоит, обжигая его яростным взглядом тёмных, как смола, глаз. Угольно-чёрные волосы крылом спадают на лоб. Красавчик, сука. Навах чёртов. Всегда молчит, как каменный. Ничем его не проймёшь. * * * Ворон в Пустынниках давно, как узнаёт Койот. Он вообще много чего узнаёт про Ворона, расспрашивая то тех, то других как бы невзначай. Навах прибился к банде чуть ли не младенцем, когда и народу-то тут было шиш и маленько. Пустынники базируются возле заброшенного аэродрома, в старых лётных ангарах. Болтают, что раньше это была земля навахов. Койот отчего-то всегда чует, где именно находится Ворон, что он делает, хотя они не перекинулись и парой слов за всё это время. Ему в мозг нежданно-негаданно будто встраивается какой-то чёртов радар, нацеленный на этого наваха, который почти не улыбается, едва разговаривает, не пьёт вместе со всеми и не поднимается наверх с бабами, когда Пустынники бурно отмечают победу в очередной заварушке. Койот иногда ловит на себе его взгляд, неожиданно обернувшись. И тогда ему кажется, что этот взгляд прожигает дыры в его потёртой косухе, заношенной майке, в татуированных лопатках, в рёбрах. Прожигает насквозь, до самого сердца, которое начинает биться быстро-быстро. «Какого хера? — хочет рявкнуть Койот. — Какого хера ты на меня пялишься? Чего ты хочешь от меня?» Но он никогда этого не спрашивает. Даже оставшись наедине с Вороном в старом гараже — бывшем ангаре — посреди пустыни. Потому что Койот откуда-то точно знает, чего хочет от него Ворон. Чего хотят они оба. * * * Их байки с колёсами в заглушках смирно стоят рядом, но байк Койота — ближе. Ворон облизывает обветренные губы, встретив откровенно голодный взгляд Койота, медленно, будто нехотя, поворачивается к нему спиной и упирается обеими руками в сиденье его кастома. Зыркает через плечо вызывающе и моляще. Но и пальцем не шевелит, чтобы раздеться, гад такой. Койот вразвалку подходит к нему, нетерпеливо хватает за узкие бёдра. Звякает узорчатой серебряной пряжкой ремня, вжикает «молнией» ширинки и наконец грубо сдёргивает с него джинсы и трусы, оголяя смуглую задницу и длинные, как у жеребёнка, ноги. Слышит прерывистый жаркий выдох и по-хозяйски стягивает с Ворона ещё и футболку, оставляя его нагишом. Тот не протестует. Молча косится на то, как Койот, сопя и чертыхаясь, ищет гондон в кармане своих джинсов, прежде чем самому расстегнуть и приспустить их, не снимая. Машинное масло из забытой кем-то среди инструментов маслёнки льётся тоненькой струйкой на стояк Койота, затекает в ложбинку между круглыми ягодицами Ворона. Койот сперва сосредоточенно пробует масло языком — не разъест ли. Не разъедает. Воняет химией, но всё лучше, чем насухую. Он не раз пользовал баб таким способом, знает. Но ещё ни одна баба видом своей голой задницы не доводила его до трясучки. А сейчас маслёнка выскальзывает из его пальцев, дрожащих, как у запойного алкаша. Ворон, видя это, тихо фыркает, в точности как жеребёнок, но по-прежнему не произносит ни слова. Но он хрипло, взахлёб стонет, бесстыдно извиваясь, когда Койот нанизывает его на себя до упора, нещадно распластывая по сиденью своего байка. Ворон цепляется за что попало — его лопатки ходят ходуном под бронзовой кожей — и снова стонет в голос. Койот, опешив, торопливо зажимает его горячий рот загрубевшей ладонью, и Ворон больно прихватывает её зубами. Койот сипло матерится, но руки не отнимает, лишь сильнее наваливается на него, сам впиваясь в беззащитно выгнувшуюся шею острым поцелуем-укусом. Они спешат. Пьют друг друга жадными глотками, как виски, почти захлёбываясь. В любой момент гараж может понадобиться кому-нибудь из банды, и тогда им несдобровать. Выгонят прочь, изобьют, убьют. Койот двигается быстрыми грубыми рывками, оперевшись на подножку байка, чтобы вбиваться глубже, и крепко держит Ворона за бедро. Он жалеет только о том, что не видит его лица, пылающих, как угли, чёрных глаз, когда наконец выплёскивается, остервенело дёргаясь в глубине его тела. Он сжимает челюсти до хруста и слышит, как сдавленно всхлипывает Ворон, содрогаясь в его руках. Кое-как отдышавшись, Койот вслепую, недоверчиво проводит ладонью по его лицу, по острым скулам, мокрым щекам. «То-то же», — думает Койот довольно и виновато. — Обкончал мне весь кастом и ревёт ещё… — ворчит Койот, подымая Ворона, как былинку. — Штаны надень! Слышишь? Тот покачивается, как пьяный, смуглая кожа блестит от испарины, по лицу бродит шальная, хмельная, болезненная улыбка, и при виде этой улыбки у Койота сжимается сердце. Он наконец застёгивает собственные штаны и подхватывает с пола скомканные джинсы и футболку Ворона. Суёт ему в руки. Он хочет сказать, что готов умереть и убить ради него, но говорит только: — Никто не узнает. И Ворон молча кивает в ответ.