Что я могу сказать

— Что я могу сказать… — Джоселин откинулся на спинку стула и посмотрел на меня. Взгляд этой пары темно-серых глаз пронизывал насквозь, проникал прямо в душу, расщеплял ее на тысячи тысяч мелких частичек, а потом с пристрастием изучал каждую из них. От этого взора не ускользала ни одна мелочь. Каждая пылинка, упавшая на стол, каждая трещинка на губах — он видел это все, отмечал. — Скажи все… что думаешь по этому поводу, — запинаясь, пробормотал я и подошел к столу, за которым сидел Джо. На безупречно отполированной поверхности из благородного красного дерева лежал лист бумаги, на котором красовался набросок рисунка. Слишком маленького и несерьезного, чтобы из-за него доставать мольберт, но слишком величественного в своих мелочах. Казалось бы, что может быть красивого в картине, изображающей серые будни, людей, несущихся сломя голову по своим делам. Но у Джо, будучи лишь наброском, она уже притягивала взгляд, заставляла с неподдельным интересом рассматривать ее, выискивая все новые мелочи, которые ты сам и не заметишь, оказавшись в центре нарисованных событий. Однако Джосс их замечал и с любовью изображал каждую деталь, чтобы показать людям то, чего они изо дня в день не замечают. Джоселин вздохнул и вновь склонился над столом и принялся что-то усердно чиркать на листе. Он пытался спрятать лицо, как-то прикрыться волосами, но я все равно видел, как подрагивал уголок его губ. Как и всегда, правды не скажет, будет на ходу придумывать нелепые теории и отговорки, которыми я уже сыт по горло. Но мне более ничего не остается, кроме как ждать, пока Джосс наконец сможет открыться, рассказать, что же у него на душе. А пока буду, как и раньше, пытаться почерпнуть что-либо о его мыслях из его работ. Предназначенные для людей, они так и не дойдут к ним — этот рисунок, как и прочие картины и даже скетчи, я заберу себе, в свою маленькую галерею, где спрячу от посторонних глаз. Такой вот акт эгоизма и собственничества. Однако я не могу ничего с собой поделать. Я просто хочу присвоить себе все, что соприкасалось с душой этого человека, и ни с кем не делиться. — Понимаешь, — Джо отложил карандаш и вооружился кистью, новой, ворсинка к ворсинке. Ловким, уже отточенным до автоматизма движением он смешал белую и черную краски, словно те самые полосы нашей жизни, и получил невзрачный цвет повседневности. — Мы с тобой неплохо сдружились, хотя я даже и не помню, как мы познакомились. Кажется, будто всю жизнь общались, с самого рождения. И вот он вновь завел свою шарманку. Его слова не были лишены смысла, но четкого ответа на поставленный вопрос не давали, хоть слушать их и было одно удовольствие. Его речи были плавными, словно мазки на бумаге. Были они и столь же красочными. Но не в эмоциональном плане. Весь вид Джоселина говорил о том, что тот в любую секунду готов разрыдаться, хоть его голос и оставался спокойным. И это раздражало. До зубного скрежета. Почему он не мог просто прямо сказать? Почему он не открывался мне, но с удовольствием выражал себя в этих картинах, предназначенных другим людям? Почему он не понимал, что своими красивыми речами лишь все усложнял? Ведь ни мне, ни ему легче от этого всего не становилось. — Слушай, давай ты уже просто возьмешь и скажешь напрямую, без всех этих «хороших друзей» и «родственных душ», — я крепко обнял его. Джо вздрогнул, из-за чего кисть сделала мазок совсем не там, где было нужно. Теперь на пасмурном небе красовалось красное «облачко». А мне даже нравится. Можно ведь и обыграть сей ляп, и будет уже не такая унылая картина. — Но ведь я говорю, что у меня на душе. Я… Я просто не могу сказать иначе, — Джо с отчаянием смотрел на ярко-красную кляксу, как НЛО нависшую над нарисованной улицей. На меня, казалось, внимания и вовсе не обращал. — Ты врешь не только мне, но и себе, Джо, — я отобрал у него кисть и отложил в сторону. Джосс даже и бровью не пошел, не говоря уже о попытке вернуть свой инструмент и вернуться к рисованию. — Ты Мельпомена, — вдруг произнес он. Тон оставался все столь же спокойным, лишенным всякой эмоциональной окраски, однако по щеке скатилась слеза. — Моя Мельпомена. — Мне, конечно, приятно быть твоей музой, однако я предпочитаю оставаться мужского пола, — я был слегка удивлен подобным сравнением с древнегреческой музой. В основном от того, что даже и не думал, что Джосс знает данную отрасль мифологии лучше, чем «Зевс сидит на вершине Олимпа». — Мельпомена… Муза трагедии, — продолжал Джо, словно и не слышал моего замечания. В уголках его глаз продолжали собираться слезы. — Можно сказать, муза всей моей жизни. Джоселин склонил голову еще ниже, очередная соленая капля скатилась по его щеке и упала на лист, мокрым пятном растекаясь по головам прохожих, навеки застывших на рисунке, не имея возможности продолжить свой путь и дойти туда, где их ждут. Муза трагедии… Передо мной сидел человек. Нет, не просто человек — талантливый художник, способный подмечать каждую мелочь. Однако он был абсолютно беспомощным. Он был потерянным, запутавшимся в себе. Джосс прекрасно видел все происходящее вокруг, но не мог заметить, что происходит с его собственной жизнью. Что становится с ним самим. Возможно, он и прав. Возможно, до моего появления в его собственной жизни было больше мелочей, которые он подмечал. Она была ярче и не катилась под откос. По крайней мере, не с такой скоростью. Его собственная душа еще не начала разрушаться на мелкие кусочки, разглядеть которые было неподвластно даже ему. Джоселин. Неужели я и впрямь стал причиной этой трагедии?.. Прости. Ведь я просто хотел быть с тобой. Я просто желал, чтобы ты был моим. Чтобы все твои эмоции и чувства принадлежали лишь мне…

***

— «Что я могу сказать» — именно с этой фразы начинается каждый его сумасшедший монолог. И пациент, как и многие здесь, уверен, что его собеседник реален и отвечает ему. Гладкую поверхность красного дерева давно заменил обшарпанный белый пластик, в тон мягким стенам. Заляпанный красками, как боевыми шрамами, мольберт остался лишь в воспоминаниях. — Что я могу сказать… — Джоселин откинулся на спинку стула и посмотрел на меня. — Я люблю тебя.