Color me Red

*** Юн Джонхан был тем человеком, который превращал в фарс всё в своём окружении. Кругом мельтешили люди, кое-как укрываясь от крупных холодных капель сентябрьского ливня. Кто-то, пользуясь случаем, плакал (или весьма успешно имитировал), добавляя драмы в котелок разыгрывающихся эмоций. Множество ног в дорогих туфлях мешало размокшую кладбищенскую землю, марая черный лак в ошметках бурой почвы, оставляя на благородной некрашеной коже безобразные разводы. Где-то недалеко неумело верещала средних лет женщина, держа за руку девочку. По светлому, с розовыми щеками, лицу было ясно, что оная и вовсе не в курсе, кто эта женщина на выцветшей фотографии надгробия. В руках тлела сигарета. Мужчина крепко затянулся, позволяя теплому серому дыму приятно окутать органы. Смог пощекотал носоглотку и, быстро заполняя трахеи, раздул бронхи. Обволакивающее, ни с чем несравнимое чувство наполненности. Лицо Джонхана не дрогнуло, но едва скривившаяся линия рта выдала его с потрохами. Тот озабоченно стряхнул пепел, провожая хлопья задумчивым взглядом. Тлеющая крупинка упала рядом с идеально начищенным ботинком. Мужчина поправил выбившуюся темную прядь и снова скрестил руки на набалдашнике трости. Тонкая струйка дыма чарующе вздымалась куда-то в холодное темное небо. Женщина всё ещё кричала, толпа по-прежнему галдела. Длинноволосый поднял взгляд и самодовольно улыбнулся. Юный пастырь постыдно отвел взгляд. – Сэр, закапываем? Юн кивнул, не глядя. В строгом приталенном костюме-тройке. С идеально уложенными волосами. Массивным, но от того не потерявшим своей мужской элегантности, перстнем-печаткой поверх белоснежных перчаток. Он стоял под чертовым дождём, на похоронах своей (бывшей) жены, с букетом вызывающе алых маков в руках стоящего за спиной подручного. Стоял чуть позади, наблюдая, словно из VIP-ложи, за происходящим. И было в этом что-то настолько неправильное, соблазнительное, что (от слова, совсем) ещё юный пастырь посмел забыться. Джонхан не поднял головы, когда покосившаяся, прогнившая лавка прогнулась во второй раз. Шлейф можжевельника с приторной сладостью ландыша выдавал юношу с головой. Мальчишка (к слову, ему вряд ли исполнилось хотя бы двадцать) присел аккуратно, словно птица на тонкую ивовую ветвь. Тонкий, худой, немного неловкий в своем трепетании перед тяжелой доминирующей аурой брюнета. Его рыжие волосы торчали, словно в них только что трепыхался воробей. Изящные, слегка костлявые ладони держали толстый томик в кожаном переплете и несколько тонких свечей. В холодном свете угасающего солнца в костлявых ладонях немым укором прочиталось «Holy Bible». *** Каково это, прожить всю жизнь с мыслью, что Бог на твоей стороне? Жить в страхе, ежедневно напоминая себе, что всё зачтется. Улыбаться, думая о том, что Он погладит тебя по голове. Лгать: ежеминутно, ежесекундно,– себе в первую очередь, о том, что ты (совершенно бесценно) прожигаешь свою жизнь во благо других, чтобы душа твоя парила где-то в небесах, упиваясь благодатью. Джошуа лишь скромно улыбнется и скажет, что Там их ожидает вечный покой и наслаждение. Юн Джонхан ответит, что, не отдавшись однажды бутылке хорошего виски и здоровой осенней хандре, сложно понять, что есть истинное наслаждение. Юн Джонхану было двадцать восемь, и он воистину был единственным истинно верующим в каменных стенах их церкви – так решил Хон Джису, единожды погрузившись в мысли этого до чертиков неоднозначного человека. Юн Джонхан рассказывал ему об ангелах, пока Брат непрерывно следил за чужой ладонью на выпирающем из-под рясы остром колене. Юн Джонхан пел о райских садах, пока Хон Джису купался в водопадах Валхаллы, упиваясь густым дымом опиумного косяка. Юн Джонхан показал ему осень такой, какая она есть. Могла ли какая-нибудь весна сравниться с этим мягким ковром в цветах Адского пламени? Темно-коричневые иссохшие каштановые, зеленые, словно и не отжившие свой срок ивовые, желтые слезы березы, клиновые, словно вырезанные из поларойдов с закатами. – Смотри-ка, – мужчина вдруг завозился и куда-то отвернулся. – Сорока принесла, – загадочно улыбаясь, сказал он, протягивая Джису веточку с алыми ягодами рябины. Юноша глубоко втянул воздух, пропитанный опиумом, и тут же заинтересованно уставился на соцветие. Алый – его самый нелюбимый оттенок. – Не люблю этот цвет. Он такой пошлый. Мужчина напротив заливисто рассмеялся, и Джошуа почувствовал легкий укол обиды. Разница в возрасте – не повод так открыто не воспринимать его всерьез. Хон попытался вложить укор в не совсем сфокусированный взгляд, но получилось, наверное, ещё смешнее. Джонхан вложил веточку ему за ухо, любуясь красивым сочетанием прядей цвета дешевой меди и светло-алых ягод. Юноша ощупал украшение и всё ещё ждал пояснений. Юн Джонхан подумал, что в следующий раз, несомненно, принесет с собой ещё и алую помаду. Алый, несомненно, его цвет. *** Верить своим глазам очень простодушно. Всю жизнь, будучи зрячим, так страшно вдруг стать слепым. В ноздри ударил приторный запах благовоний, кажется, будто альвеолы склеились от сладости. Хочется выдохнуть это из себя и больше не вдыхать. –Тихо-тихо. Пожалуй, тебе уже хватит… Юноша запаниковал, его пробила мелкая дрожь. Ладони ухватились за лакированное резное дерево, пальцы очертили резные края. Хон перед собой вытянул руку в попытках нащупать хоть что-нибудь, за что можно ухватиться. Хочется проснуться, открыть глаза. Хочется увидеть свет. – Я рядом, не бойся. Чужая рука грубо сжала предплечье. Джошуа зацепился за ткань кожаного плаща, надеясь, что от этого станет легче. Но отнюдь. – Не этого ли ты хотел? Когда темнота вдруг исчезла, мальчишка вздрогнул. Свет, неяркий, но отвратительно желтый, бил в глаза. Джошуа попытался собрать окружающую его картинку воедино, но тщетно. На сером каменном полу каплями неправильной, извращенной формы, танцевали цвета – разноцветные витражи сияли в лучах заходящего солнца, отбрасывая диковинные тени. Мальчишка потянулся к придерживающей его руке и по-щенячьи прижался щекой к грубой ткани. Мужчина посмотрел на него странно, с дикой смесью опьянения и слепого обожания. – Почему я не встречал тебя раньше? – перед глазами по прежнему всё плывёт, но юноше хватало и этого. Он подался в сторону, облокачиваясь на чужое тело, и прикрыл глаза. Сияние от горящих в канделябре свечей оставило на щеках кружевные узоры. Мягкие ресницы едва заметно дрожали. Они сидели на втором ряду, почти у самого алтаря. Напротив, в кулисах из дешевого светлого золота, темными кляксами разыгрывался сюжет Страшного суда. Тут и обезображенные демоны, перекошенные в человеческих эмоциях, и толпа однолицых кукол, столпившихся внизу, и ангелы с непроникновенными, нечитаемыми лицами - словно цирк уродов, померещившийся писарю после пары бутылок вермута. Сверху, покорно склонив голову, на них смотрит Иисус. Юн Джонхан криво улыбнулся в его безжизненное лицо и притянул юношу за подбородок. Ладонь непроизвольно зарылась в отросшие рыжие волосы на загривке, когда Джошуа так непозволительно грациозно прогнулся в спине. Старшему отчаянно не нравилось, что мешковатая ряса не давала разглядеть его мальчишеские угловатости, худобу. Огрубевшая ладонь Юна настойчиво забиралась под ткань, пересчитывая пальцами рёбра. Он поудобнее перехватил бедро Хона и закинул себе на плечо. Юноша задушил в себе всхлип, когда обветренные губы опустились на его член. Голова младшего больно впилась в дерево лавки; он схватился руками за её края, пытаясь меньше елозить. Получилось, честно говоря, хреново. Юн ублажал его умело, нежно. Обхватывал плоть у основания, игрался с уздечкой языком. Кожа у молодого пастыря гладкая, словно отполированная. Длинные волосы Джонхана щекотали пах. Он вобрал член до основания и начал ритмично двигать головой. Хон Джису выпустил своих бесов. Мальчишка поскуливал, все сильнее запутываясь пятерней в длинных каштановых волосах мужчины. Скреб кожу головы ногтями, наматывая непослушные локоны на кулак и нетерпеливо толкаясь навстречу. Джонхан подстроился под новый темп. То, как вырывались наружу животные инстинкты его юного любовника, было всепоглощающе. Всё ещё вбирая в себя нежную плоть, мужчина сильнее сжал щеки, посылая слабые вибрации, и на пробу провел пальцем по клейму на худом бедре. Джошуа вскрикнул. Опьянённое сознание не смогло подавить в себе истерического смеха. Длинноволосый вдруг выпрямился, ловя на себе непонимающий, но по-прежнему непозволительно пьяный взгляд младшего. Юн Джонхану хотелось хохотать. Он смотрел в лицо безмолвно распятому Иисусу, хищно улыбаясь и собственнически похлопывая юношу по бедру. Бедру, на котором отвратительными шрамами красовалось начертанное распятие. – Воистину, Раб твой. Надменная улыбка была ответом слепому укору Образа. *** Take me to church, I'll worship like a dog at the shrine of your lies. – Подойди сюда, мальчик, – мужчина в расшитых золотом папских одеждах небрежно махнул рукой, подзывая стоявшего недалеко пастыря. Рыжие волосы горели в огненно-красных бликах витражей. Юноша неспешно сдвинулся с места. В абсолютно черных, немигающих глазах, отражался понуривший голову Иисус. I'll tell you my sins so you can sharpen your knife. Offer me my deathless death. В руках он держал толстый томик в кожаном переплете. Good God, let me give you my life.